Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

вечные твой образ оправдали! [1469]

[J 68a, 8]

К осквернению облаков: «В тот миг могильной мглой над самой головою / Нежданно облако возникло грозовое / Порочных демонов орду оно влекло, / Глазевших на меня и холодно и зло» [1470]. Этот образ мог быть непосредственно вдохновлен гравюрой Мериона.

[J 69, 1]

Редко случается, чтобы во французской поэзии большой город раскрывался в непосредственном представлении его жителей, а не иначе. Именно это с непревзойденной силой воплощено в стихотворении Шелли о Лондоне [1471]. (Разве в Лондоне Шелли не больше жителей, чем в Париже Бодлера?) В поэзии Бодлера запечатлелись лишь следы подобного ви´дения, хотя на самом деле их немало. Однако редко, где он рисует большой город, показывая исключительно то, что тот делает со своими жителями, как в «Сплине I» [1472]. Этот цикл приоткрывает завесу над тем, как бездушные толпы и безнадежно опустошенный в своем существовании индивид становятся дополнением друг друга. В качестве первых выступают cimetière [1473] и faubourgs [1474] – массовые скопления горожан, в качестве второго – валет червей и дама пик [1475].

[J 69, 2]

Безнадежная обветшалость большого города особенно отчетливо проступает в первой строфе «Сплина I».

[J 69, 3]

Во «Вступлении» к «Цветам Зла» Бодлер подходит к читательской аудитории в весьма необычной манере. Он фамильярничает с ней, хотя и без доброжелательности. Можно сказать, что он собирает вокруг себя читателей, как камарилью.

[J 69, 4]

Сознание впустую протекающего времени и taedium vitae – это две гири, приводящие в движение шестеренки меланхолии. В этом отношении последнее стихотворение цикла «Сплин и идеал» и цикл «Смерть» в точности соответствуют друг другу.

[J 69, 5]

Стихотворение «Часы» заходит особенно далеко в своем аллегорическом содержании. Вокруг часов, занимающих особое место в иерархии эмблем, он группирует вожделение, сиюминутность, время, случай, добродетель и раскаяние (о фее: ср. «простой театр» в «Непоправимом» [1476] и о «харчевне» – в том же стихотворении [1477]).

[J 69, 6]

«Небо причудливое и мертвенное» «Симпатического ужаса» [1478] – явно восходит к Мериону.

[J 69, 7]

К «распорядку времени», в особенности к «Часам», см. По «Беседа между Моносом и Уной»: «Но в мозге, по-видимому, возникло то, о чем никакие слова не могут дать чисто человеческому разуму даже самого смутного представления. Я хотел бы назвать это умственным пульсирующим маятником. Это было моральное воплощение отвлеченной человеческой идеи Времени. Абсолютным уравниванием этого движения – или такого, как это, – были выверены циклы самих небесных тел. С помощью его я измерил неправильности часов, стоявших на камине, и карманных часов, принадлежавших окружающим. Их тикания звучно достигали моего слуха. Малейшие уклонения от истинной пропорции – а эти уклонения были господствующим явлением – производили на меня совершенно такое же впечатление, какое нарушения отвлеченной истины на земле производят обыкновенно на моральное чувство» (Edgar Allan Poe. Nouvelles histoires extraordinaires. P. 336–337) [1479]. Это описание не что иное, как один большой эвфемизм для обозначения абсолютной пустоты хода времени, которому подвержен человек в состоянии сплина.

[J 69a, 1]

В неверных отблесках денницы

Жизнь кружит, пляшет без стыда

…

Тогда на горизонте черном

Восходит траурная Ночь,

Смеясь над голодом упорным

И совесть прогоняя прочь [1480]—

это зарница социальных конфликтов в ночном небе большого города.

[J 69a, 2]

«Я люблю тебя так, как ночной небосвод… / Мой рассудок тебя никогда не поймет / …Я люблю тебя тем сильней, что, как дым ускользая / И дразня меня странной своей немотой, / Разверзаешь ты пропасть меж небом и мной» [1481]. Сюда же: «А лицо человеческое, созданное, как верил Овидий, чтобы отражать звезды, – это лицо не выражает более ничего, кроме безумной свирепости, или расслабляется, как посмертная маска». Charles Baudelaire. Œuvres. II. Р. 628 («Фейерверки, III») [1482].

[J 69a, 3]

При рассмотрении аллегорического элемента в творчестве Бодлера было бы неверно за барочным влиянием не заметить средневекового. Описать его трудно. Легче всего его схватить, когда представишь, как некоторые стихи («К портрету Оноре Домье» [1483], «Предостерегатель» [1484], «Скелет-землероб» [1485]) резко выделяются своей значительной пустотой на фоне других, перегруженных смыслами. Эта оголенность придает им выразительную глубину, какую можно найти на портретах Фуке [1486].

[J 69a, 4]

Бланкистский взгляд на земной шар: «Я сверху созерцаю шар земной / И не ищу уже прибежища на нем» [1487]. Поэт обустроил себе дом во Вселенной – можно сказать, в бездне.

[J 69a, 5]

Идеи проходят перед внутренним взором меланхолика медленно, словно процессия. Образ, выражающий этот комплекс симптомов, встречается у Бодлера нечасто. Он обнаруживается в «Симпатическом ужасе»: «Огромные черные тучи / Плывут катафалками моих грез» [1488].

[J 70, 1]

«И вдруг колокола, взорвавшись в диком звоне / Возносят к небесам заупокойный рев». «Сплин IV» [1489]. Небо, атакованное колоколами, – это то самое небо, в котором странствуют размышления Бланки.

[J 70, 2]

«Я вижу черные созвездья из алмазов / В чернейшей бездне снов, за внешностью вещей». Это миры «К вечности – через звезды». Ср. «Бездна»: «Я вижу только бесконечность – чрез все на свете окна» [1490].

[J 70, 3]

Если сравнить стихотворение «Дождливый день», которое Муке приписывает Бодлеру, с «Непоправимым», то становится совершенно ясно, каково это – быть во власти бездны, вдохновляющей Бодлера, и где эта бездна, собственно, открывается. Сена – средоточие jour de pluie [1491] в Париже: «В туманах, исполненных испарениями тонкими, / Люди прячутся, как рептилии темные, / Кичатся силою, не видя ни зги, / Семенят, скользя, по земле с трудом» [1492]. В «Непоправимом» эта картина парижской улицы стала одним из аллегорических видений бездны, которое в конце стихотворения описывается через «эмблемы чистые»: [1493]

И он уже на край ступил

Той бездны, сыростью смердящей,

Где вечной лестницей сходящий

Идет без лампы, без перил.

Где, робкого сводя с ума,

Сверкают чудищ липких зраки

…

Эмблемы чистые, свершенная картина… [1494]

[J 70, 4]

Крепе цитирует в связи с каталогом эмблем, представленным в стихотворении «Непоправимое», место из «Санкт-петербургских вечеров»: «Река, которую переходят лишь однажды, бочка Данаид, вечно наполняемая и вечно пустая, печень Тития, вечно оживающая под вечно терзающим ее клювом грифа <…> – всё это говорящие иероглифы, в отношении которых невозможно ошибиться» [1495].

[J 70, 5]

Жест благословения с вознесенными руками у Фидуса [1496] (и в «Заратустре»?) – жест подношения.

[J 70, 6]

Из наброска к эпилогу: «Твоя колдовская мостовая, вознесенная крепостью, / Твои говоруны словесами причудливыми / Проповедуют любовь у сточных

твоих канав, кипящих кровью / И уходящих в бездну Ада, будто Ориноко». Charles Baudelaire. Œuvres. I. Р. 229 [1497].

[J 70a, 1]

В «Благословении» жизнь поэта описывается как крестный путь:

…с песней по пути погибели идет,

И Ангел крестный путь за ним вослед проходит

И, щебетание