Те, кто остались - Александр Науменко

Глава 1

Те, кто остались.

Выживший — не тот, кто бежал, а тот, кто остался беречь то, ради чего стоило жить.

Тайга в октябре уже не шептала, она молчала, насупившись перед долгой зимой. Желтая хвоя лиственниц, еще неделю назад горевшая золотом, теперь побурела и осыпалась, укрывая мох скользким, прелым ковром. По утрам лужи в колее вездехода схватывались хрустким ледком, который не таял до самого обеда.

Пашка Лебедев поправил лямку тяжелого рюкзака, врезавшуюся в плечо, и глянул на GPS-навигатор. Экран «Гармина» тускло светился в сизых сумерках.

— Двадцать пятый пикет, — выдохнул он, и пар белым облаком вырвался изо рта. — Конечная на сегодня.

Он скинул рюкзак прямо на припорошенный снегом ягель, достал геологический молоток и присел у обнажения. Скальный выход, серый, потрескавшийся песчаник, прорезанный кварцевыми жилами, выглядел как старая шкура динозавра.

— Ну что там, Паш? — раздался голос Вани Трушина где-то справа, из-за кустов стланика.

Вскоре показался и сам Ваня, рыжий, румяный, в надвинутой на самые брови вязаной шапке. Он шёл, смешно выбрасывая ноги в тяжелых резиновых броднях, и жевал травинку, несмотря на холод.

— Контакт свиты, — ответил Лебедев, прикладывая горный компас к плоскости наслоения.

Он дождался, пока успокоится пузырек уровня.

— Азимут падения двести десять, угол сорок пять. Записывай.

Трушин достал полевой дневник, привычно прикрыл его полой штормовки от начинающейся мелкой крупы и быстро зачеркал карандашом.

— Двести десять, сорок пять… — бормотал товарищ. — Песчаники мелкозернистые, серые… Слушай, Лебедь, а ты знаешь, что сегодня суббота? Нормальные люди сейчас в клубешник собираются или хотя бы пиво перед телеком пьют. А мы с тобой камни щупаем в заднице мира.

— Романтика, Вань, — усмехнулся Пашка, откалывая образец.

Камень звонко хрустнул под ударом молотка. Лебедев повертел осколок, достал лупу-десятикратку и прищурился.

— Зато смотри, какая пиритизация. Блестит, как золото дураков.

— Вот именно, что дураков, — фыркнул Ваня. — Я своей Маринке когда сказал, что в этом году сезон до октября затянется, она мне чуть сковородкой не приложила. Говорит: «Трушин, ты либо геолог, либо отец, выбирай». А у нас срок, между прочим, в ноябре. Пацан будет. Егоркой назовем.

Пашка упаковал образец в мешочек, сунул внутрь этикетку и затянул шнурок.

— Ничего, успеешь. Ильич сказал, через три дня снимаемся. Вертушка заберет пробы, а мы на ГТ-Т своим ходом до базы, там зимник уже встать должен.

Они закончили документацию точки, собрали инструменты и двинулись к лагерю. Идти было тяжело. Ноги скользили по мокрым камням, скрытым под мхом. Лес стоял редкий, прозрачный, готовый к снегам. Где-то далеко, километрах в пяти, гудел дизель. Это Саня Вологодский прогревал их единственную надежду и опору, гусеничный тягач.

Лагерь располагался в низине, у ручья, который летом, наверное, весело журчал, а сейчас превратился в черную, ледяную змею, пробивающуюся сквозь забереги.

У большого костра, обложенного валунами, священнодействовал Петр Ильич Сидоров. Начальник партии сидел на складном стульчике, похожий на старого лесовика. Его энцефалитка выцвела до белизны, а борода, казалось, впитала в себя дым всех костров Советского Союза.

Ильич чистил картошку. Делал он это виртуозно, срезая кожуру тонкой, почти прозрачной лентой, не прерывая рассказа. Напротив него, вытянув ноги к огню, сидел Саня Вологодский и протирал ветошью промасленный карбюратор от бензопилы.

— …И вот, значит, восемьдесят девятый год, Якутия, — гудел басом Сидоров. — Спирта нет, чая нет, курево, одна махорка. А мы пласт ищем. Начальник экспедиции по рации орет: «Не дадите результат, уволю по статье!». А мы молодые были, дурные. Как ты, Ванька.

Подошедшие геологи сбросили рюкзаки под тент.

— Ильич, ну ты сравнил, — захохотал Трушин, подставляя замерзшие ладони к огню. — В восемьдесят девятом я еще пешком под стол ходил. А сейчас у нас технологии! Спутниковая связь, навигация.

— Технологии… — передразнил Сидоров, кидая очищенную картофелину в котел с кипящей водой. — Техника, она железо. А геология — это ноги и голова. Если головы нет, навигатор тебя только быстрее в болото заведет. Ну что, закрыли профиль?

— Закрыли, Петр Ильич, — отчитался Лебедев, доставая из рюкзака карту-двухкилометровку. — Вышли на контакт с интрузией. Фон везде спокойный, двенадцать-пятнадцать микрорентген. Пробы отобрали, реестр заполнил.

— Добро, — кивнул начальник. — Садись, Паша, грейся. Саня вон говорит, у нас правый фрикцион греется, надо будет завтра глянуть, прежде чем на зимник выходить.

Вологодский поднял голову. Лицо у него было узкое, серьезное, всегда немного испачканное мазутом.

— Глянем, — коротко сказал он. — Лента тормозная, скорее всего, подносилась. Подтяну. До базы доедем, а там капиталить надо. Старушка свое отходила в этом сезоне.

— Как и мы, — вздохнул Ваня, усаживаясь на бревно. — Я вот думаю, мужики: приеду, первым делом в баню. В настоящую, с вениками, с паром, чтобы кости прогреть. А потом пельменей. Домашних, со сметаной.

— А я матери крышу перекрыть обещал, — вдруг тихо сказал Саня.

Обычно молчаливый механик редко говорил о личном.

— В Вологде дожди сейчас, наверное. Она пишет, шифер совсем старый стал, течет. Деньги с полевых получу — сразу железом перекрою. Зеленым таким, металлочерепицей. Красиво будет.

Лебедев достал сигарету, прикурил от уголька. Дым смешался с паром изо рта. Ему вдруг остро захотелось домой. Не просто в теплую квартиру, а именно к той жизни, которая осталась там, на «большой земле».

— А ты, Паш? — спросил Ильич, помешивая варево в котле. — У тебя какие планы? Опять в науку ударишься?

— Да надо диссертацию добивать, Петр Ильич, — улыбнулся Лебедев. — Материалов набрал, на две хватит. Кафедра ждет. Да и…

Он замялся.

— Светка намекает, что пора бы уже определяться. Пять лет встречаемся.

— Жениться тебе надо, барин, — назидательно сказал Трушин, толкая друга плечом. — Смотри, уведут девку, пока ты тут комаров кормишь. Геологини, они товар штучный, но жены геологов — это вообще святые женщины. Им памятники надо ставить при жизни. Из того самого гранита, что ты сегодня колотил.

Все рассмеялись. Смех звучал легко,