Сухой Лиман - Павел Смолин

class="p1">— … контуженный, мать его, хер найдешь… — шлепки стихли, стукнула дверь землянки. — Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — вяло поприветствовал старшина ротного.

Дверь стукнула еще раз, и шум дождя отсек остатки голосов из землянки.

— Это он про тебя чтоли? — тихо спросил меня Гарик.

— Может еще кого контузило? — с надеждой спросил я.

— Никого, слава Богу, — перекрестился Арутюнян.

— Хана мне, — вздохнул я.

Я ж теперь как бы писарь — видимо, нужен был.

Народ посмеялся, а я решил идти сдаваться:

— Оставлю? — кивнул Гарику на котелок.

— Ага, — согласился он.

Часовой равнодушно посмотрел на меня и не пустил:

— Куда? Там совещание.

— А я контуженный — слышал старшину?

— А, — лицо часового стало сочувственным. — Заходи.

Центр землянки занимал большой стол с расстеленной картой. С потолка свисала пара керосинок. Над картой склонились пять человек. Бережной — понятно. Кроме него — мокрый насквозь Кулик с двумя другими взводными и один старший лейтенант. Кравченко.

Молодой, года двадцать три. Пытается поджимать полные губы, на голове — ершик соломенного цвета.

— … На стыке у нас отделение Кулика, — показывал он на карте.

Судя по удивленным лицам, взводные меня заметили. Заметил и Бережной — показал кулак с указал в темный угол, не мешай, мол. Жалея о том, что пришел, я опустился на ящик.

— … левее — Кириченко, — старлей посмотрел на стоящего напротив Кулика блондина. — Между вами — вот эта складка, тут метров шестьдесят. Простреливается?

— Простреливается, — ответил Кулик.

— Чем?

— Ну… с обеих сторон.

— А посередине?

Пауза.

— Складка, — очень-очень тихо шепнул я Бережному.

Он каким-то чудом услышал:

— В середине у нас складка, товарищ старший лейтенант.

— Точно! — вспомнил третий взводный, низкий, но широкий, как гном. — Складка — не видать ни оттуда, ни отсюда. С нашей стороны там кустарник по гребню — ветками закрывает.

Кравченко посмотрел на Цуркана, потом опять на карту. Карандашом постучал по складке.

— Складка — не позиция, — сказал он. — Это просто складка. Не будем закрывать каждую складку местности на участке роты.

— А если они через неё? — спросил Кириченко.

— Если через неё — откроем огонь с обеих сторон. У вас слева, у Кулика справа. Перехлёстом.

Позицию я старался запомнить, поэтому сейчас прекрасно понимал, о чем они говорили. Низина метров в шестьдесят, формально — да, прикрыта гребнем, но этот же гребень мешает нормально простреливать «перехлёстом».

— Гребень, — чуть громче, чем в прошлый раз, шепнул я Бережному.

Он пошевелил пальцами сведенных за спиной рук.

— Мешает, — добавил я.

— Гребень перехлесту мешает, товарищ старший лейтенант, — вставил Бережной.

— Перекроем огнём миномётов, — отмахнулся старлей.

Бережной чуть-чуть переступил с ноги на ногу. Сапоги по щиколотку в жирной грязи. Думаю, доволен — будет чем заняться.

— Товарищ лейтенант, до миномета полкилометра, — виновато напомнил «гном».

Идеален для окопной войны или танка.

Поняв, что коллектив целиком против, старлей между желанием показать уверенность и здравомыслием выбрал компромисс:

— Поставим на складку наблюдателя, — решил Кравченко. — Один человек с гранатой. На случай если кто-то сунется. От Кулика выделить.

Один человек на складке — это лучше, чем ничего.

— Так точно, — кивнул Кулик.

Теперь нужно попробовать указать на слабость пулеметной точки:

— Пулемет.

Пальцы рук старшины сжались в кулаки, но он все равно решил озвучить:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите внести предложение?

Может посмотреть сходил?

— Говорите, Михаил Степанович, — кивнул старлей.

— На пригорке стоит правильно, но замаскирован — плохо, естественным жидким кустарником. Сбоку видно. Может его к гребню перенести? Сектор тот же, но там камни и кусты.

И складку прикрывает.

— Расчёт неделю копал. Бруствер укрепляли, ниши готовили, ленты подносили. Ночью под дождём — не успеют. Утром расчёт сонный, пулемёт не сработает в первый же выход.

— Под дождём как раз глина мокрая — ляжет ровнее, товарищ старший лейтенант.

— А если завтра не пойдут? Пропашет всю ночь расчет зря. Отклоняется.

Ладно.

— Разойтись.

Взводные пошли на выход мимо меня — Кулик посмотрел на меня страшными глазами, и я козырнул:

— Виноват, товарищ лейтенант. Опоздал.

Наглость сработала, он кинул взгляд на Бережного и вышел. Пронесло. Тут к выходу пошел старшина. Схватив меня за шиворот, он толкнул меня вперед:

— Пошли.

— Виноват, товарищ старшина!

* * *

Дождь снаружи стал тише — уже не струи, а частые капли. Ход сообщения скрипел от мокрой глины. Бережной шёл впереди, я позади, в трёх шагах. Часовой одними губами пожелал мне удачи, я благодарно кивнул. Метров сто Бережной молчал. Потом остановился в углу хода сообщения, где был поворот к нашей землянке — так, чтобы со стороны нас не видели. Развернулся.

— Сидорин, ты чо?

— Да мы с товарищами от дождя под козырек вон там спрятались, — указал я. — Обедали. Слышу — вы идете, на меня ругаетесь, вот и пошел сдаваться.

— Такого хитрожопого писаря у меня еще не было, — бесстрастно заявил он. — И не будет. Теряться умеешь, на субординацию класть — тоже, значит здоров. Свободен.

— Так точно, товарищ старшина! — козырнул я. — Один на складке — чисто сигнал подать. С полминуты время реагирования. Много.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной.

— Виноват, товарищ старшина! Разрешите идти?

Он молча отвернулся и пошел вглубь позиции. Получается, разрешил.

* * *

Землянка третьего взвода была врыта в склон, и в дождь это было кстати — вода стекала мимо, не внутрь. Брезентовая дверь, две керосиновые лампы, нары в два яруса, у дальней стены — пирамидка с винтовками. Восемь человек внутри, плюс ещё двое-трое в ходе сообщения. Тепло, душно, сыро. Пахло шинельным сукном, мокрой кожей и вездесущей махоркой. На балке — одинокая керосинка.

Наклонившись внутрь, я взял свой котелок и смыл остатки каши в ближайшей луже. Хорошенько отряхнув, поставил обратно и сел. Сняв сапоги, я вылил из них воду и соскреб палкой грязь. Не став надевать, поставил в общую шеренгу у входа. В портянках по соломе пробрался к своему месту — на верхних нарах, в углу. На нижних сидел Гарик. Сидел по-турецки, в руках — чей-то сапог. Шил.

— Ну? — спросил он, не отрываясь.

— Ниче, — сказал я. — Постоял,