Сухой Лиман - Павел Смолин

пока со взводом сработаемся. Но если что — за плечо тебе посмотрю. Понял?

— Так точно, товарищ старшина, — с легким южнорусским акцентом ответил мичман.

— Кулика найдешь, он в первом отделении — покажет, как и чего. Иди.

Козырнув, Калюжный ушел. Бережной постоял, посмотрел на свёртки и сложенные стопкой бушлаты. Потом на меня.

— Ну что, много попортил?

— Четыре маленькие кляксы, товарищ старшина, — ответил я.

— У Тимирязева по десятку на лист было, — похвалил он меня. — За то и выгнал.

— Пулемет плохо замаскирован, товарищ старшина, — не удержался я.

Бережной пару раз моргнул и не спросил:

— Какой пулемет?

— К дороге ближний, — указал я. — Стоит на пригорочке, маскировка сверху — кустами. Сбоку — не очень. С моря тучи идут — если лить начнет, бруствер размоет.

— Ты своими делами занимайся, контуженный, — нахмурился Бережной. — К Кулику шуруй, проводить совместные учения с флотом.

И довольный тем, какой он юморист, старшина покинул палатку. Я закрыл ведомость, убрал ручку, погасил керосинку и пошел следом.

Калюжный сидел на чурбаке возле полевой кухни и чистил карабин системы Токарева. Штык лежал отдельно, рядом с точилом. На земле — расстеленная тряпица, на тряпице разложены шомпол, протирка, маслёнка, ветошь. Всё аккуратно, по местам, по порядку. Он работал спокойно, не торопясь. Голова чуть наклонена набок. Под нос мурлыкал что-то — тихо, без слов, мелодия незнакомая, протяжная. Увидев меня, помахал рукой:

— Давай сюды, писарь, все наши зараз придут.

Я подошел. От кухни пахло хлебом и кашей. Калюжный вытер руку и протянул мне:

— Петро.

— Василий, — пожал я. — Откуда сам?

— С-под Темрюка, со станицы, — ответил он. — Ты?

— Тож со станицы, но с-под Краснодара, — улыбнулся я.

— Тю-ю-ю, — с улыбкой протянул он. — Земляк майже.

— А че нам, советским, — улыбнулся я и спросил. — Флот всё?

— Флот — он тут, — положил руку на грудь Петро.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Где взял красоту? — кивнул я на карабин.

— На флоте усим мичманам дають, — похвастался Петр. — А боцманам аж автоматы.

Посмеялись.

— Давай махнемся, — предложил я.

— Не, — коротко и серьезно ответил он.

— Понимаю — сам бы хрен кому отдал, — вздохнул я. — Представь, если на нее прицел трофейный цейсовский присобачить?

— Та ты шо? — задумчиво посмотрел на запад Петро.

Глава 4

После обеда ветер нагнал туч со стороны моря. Низкие, плоские, серые — бежали так, словно боялись опоздать. Потом ветер подул и на нас. Дальше хлынул дождь. Он прибил степную полынь и наполнил мир запахом мокрой земли. По брезентам палаток и крышам землянок барабанили капли, мужики с матами прятали от капель самокрутки, сухари и самих себя. К счастью, «совместные учения» с флотскими под руководством Кулика мы пройти успели. Я прошел с блеском, Калюжный — средне, а молодых моряков Кулик продолжил гонять прямо под дождем.

Мы к этому моменту успели нагрузить котелки перловкой — с жирком! — и побежали искать место, где можно спрятаться и пообедать. Дождь почти сразу промочил гимнастерку до плеч и начал пробираться ниже, сапоги скользили по новорожденной грязи, а местечко все никак не находилось — не одни мы такие умные.

— Васька! — раздался сквозь пелену дождя оклик слева.

Повернувшись, я увидел сидящих на скамейке Гарика, того подозрительно молодого рыжего пацана и спокойного, усатого, мордатого русого дядьку с уходящими под пилотку залысинами. Над скамейкой — навес выкопанной в тыловой стороне пологого холма землянки. Ход сообщения к ней вёл прямой, удобный, под скаткой брёвен. Над землянкой — брезент, под брезентом — тяжёлая дверь из досок. Часовой на месте, но вроде не против соседей.

— Туда, — махнул я Калюжному.

Места на скамейке хватило только мне, но Петро не расстроился и сел на чурку рядом с аккуратно сложенной поленницей. Поручкались — мужики знакомились с Калюжным, я-то типа с ними знаком, поэтому я порадовался возможности запомнить имена.

— Саня, — представился пацан.

— Владимир, — солидно отвесил усатый.

Прежде, чем Гарик успел спросить про контузию и санчасть, я переключил внимание:

— Редкого гостя привел я вам, мужики. Настоящий мичман Черноморского флота.

Достав ложку, я налег на кашу — два дня не жравши. Горбушка черного хлеба подмокла, но все равно до одури вкусная.

— Ниче се! — присвистнул рыжий.

— А че на суше? — спросил Гарик.

Владимир промолчал, а зачерпнувший из своего котелка Калюжный ответил Гарику:

— На море усих побил уже, сказали здесь трохи подсобить надо.

Посмеялись, и он кивнул на землянку:

— А тут шо?

— Ротный, — ответил Сашка. — А че, немецкий флот утопили уже?

Мы заржали, пацан покраснел и надулся.

— Хохол, что ль? — спросил Калюжного усатый.

— Та уж не москаль, — ухмыльнулся Петро. — Те на кой?

Владимир достал из вещмешка кисет и кусок газеты и принялся скручивать самокрутку:

— А не пойму — гонор у тебя хохлячий или флотский.

— Вы че, мужики? — попытался влезть Гарик.

— Там ты мож и мичман, а здесь — молодой необученный, — добавил усатый.

Петро расставил ноги пошире, наклонился и спросил:

— Ты что ли мене учить собрался, Вова? Ты ж жирный як морской зверь тюлень.

Облизав самокрутку, Владимир сунул ее в рот и достал из кармана коробок спичек:

— Да что жирный, что хохол, — чиркнул, прикурил и выпустил дым в сторону Петра. — Лишь бы не предатель.

— Хто предатель — хто нет, не тебе решать. Мой дед «Георгия» царского имел, а твой?

— Дед у меня был бортник, — откинулся на стенку землянки Владимир. — А батя с теми ж воевал, — кивнул на запад. — Рассказывал — много вашего брата уже тогда под немца хотело.

— Моих там нема, — отмахнулся Петр. — Мои на Кубани.

Слева, со стороны позиций, послышались энергичные шлепки сапог.

— А че такое «Георгий»? — спросил рыжий.

— И чему только в школе учат? — вышел из конфликта Владимир. — Медаль солдатская. Кому попало не давали. У бати тож была.

— А-а-а, — протянул Сашка.

Шлепки приблизились, и к ним добавилось заставившее меня вжать голову в плечи бормотание Бережного: