Голоса - Борис Сергеевич Гречин

такой строй, при котором власть оказывается в руках даже не большинства гласных, а горстки опытных профессионалов политических интриг! Эти профессиональные интриганы вертят как хотят большинством депутатской массы, не говоря про всех остальных. Вы хотите, чтобы правительство отвечало перед парламентом, а перед кем же ответит парламент? Мне кажется, даже мой дворцовый комендант понимает такие вещи, а вы, человек столь большого ума и европейской образованности, отчего-то не берёте их в толк.

МИЛЮКОВ (усмехается при упоминании дворцового коменданта). Парламент ответит перед народом, ваше величество.

НИКОЛАЙ. Да нет же! Как будто общественники вроде вас способны быть ответственными перед всем народом…

МИЛЮКОВ. Я скажу больше, государь: общественники, которые составят Парламент, и есть народ, лучшая его часть.

НИКОЛАЙ (с внезапно прорвавшимся раздражением). О Боже мой! Вы, профессор Милюков, и есть русский народ?!

Милюков стоит напротив Николая, избегая смотреть тому в глаза, набычившись, наклонив голову вперёд. Его ноздри раздуваются, пульсируют жилы на шее.

НИКОЛАЙ (сухо). Простите, я увлёкся.

МИЛЮКОВ (настойчиво). Я готов согласиться с вашим величеством в некоторой, пока ещё, для нашей глубоко патриархальной, во многом отсталой страны — преждевременности и рискованности всеобщих выборов в Законодательное собрание, но при этом движение к конституционализму является, по моему глубочайшему убеждению, единственно верным путём.

НИКОЛАЙ (устало). В вашей собственной партии, Милюков, нет единства мнений о благотворности всеобщих выборов и этой вашей «четырёххвостки»[64], а вы всей России советуете их недрогнувшим голосом.

МИЛЮКОВ (игнорируя последнее замечание). Если ваше величество позволит мне определённую дерзость и даже шутку, я бы советовал: возьмите болгарскую конституцию, или бельгийскую — любую со всеобщим избирательным правом, — и утвердите её высочайшим актом. Впрочем, прекрасный проект Конституции разработан земским…

НИКОЛАЙ (перебивая). Я уже, считайте, это сделал манифестом от семнадцатого октября сего года. Свод Основных законов уже готовится и будет представлен к моему утверждению в новом году. Чего же вам ещё надо?

МИЛЮКОВ (живо). Позвольте не согласиться с вами, государь, поскольку, во-первых, ваш Манифест декларирует лишь «привлечь к участию в Думе <… > те классы <… > которые ныне совсем лишены избирательных прав», что не тождественно всеобщему избирательному праву, во-вторых, вопрос в названии! Если воля монарха действительно ограничивается Законодательным собранием, как вроде бы явствует из вашего Манифеста…

НИКОЛАЙ. И вы едва ли представляете себе, на какую сделку с совестью мне пришлось пойти, подписав его!

МИЛЮКОВ. Отчего же, я отлично представляю! Многие знают, что лишь вмешательство великого князя Николая Николаевича…

НИКОЛАЙ (морщась). С вашего позволения, не будем об этом… Ведь моя ответственность за Россию перед Богом не уменьшается после подписания Манифеста, а рýки вы мне им уже, можно сказать, связали!

МИЛЮКОВ. Речь, государь, не о вашей личности, совестливой, набожной и так далее, а о принципе, об исключении в будущем монаршьего произвола и монаршьего азиатского деспотизма!.. Явствует из Манифеста, говорю я, тогда даруйте народу Конституцию и назовите свод Основных законов именно этим почему-то пугающим вас словом! Есть слова, которые способны остановить бурю! И тогда, возможно, мы ещё сумеем заклясть Ахеронт…

НИКОЛАЙ. Буря бушует только в вашем уме, Павел Николаевич, вас и таких, как вы. Вы и выкликиваете Ахеронт, а вовсе не пробуете его заклясть.

МИЛЮКОВ (упрямо). Если же вы не считаете век мрачного московского самодержавия оконченным — понимаю, государь, что затрагиваю чувствительную струну, но, в конце концов, сколько можно пребывать умом во временах Алексея Михайловича, мы становимся посмешищем цивилизованных наций, невозможно противиться ходу всемирно-исторического течения! — если не считаете так, то, делая два шага вперёд, вы сразу совершаете полтора назад, даже и все два. В чём же тогда смысл вашего высочайшего Манифеста и сегодняшнего разговора?

НИКОЛАЙ (пожимая плечами). Я пригласил вас, чтобы понять мнение части образованного общества.

МИЛЮКОВ. Лучшей и драгоценной его части.

НИКОЛАЙ. Очень, однако, небольшой.

МИЛЮКОВ. Что не умаляет её достоинств.

НИКОЛАЙ. И слепоты, и трагических заблуждений.

МИЛЮКОВ. И возможной будущей крови на руках тех, кто бросают лучшей части образованных людей России упрёк в их слепоте. Прощу прощения! Я говорю в самом общем смысле.

НИКОЛАЙ. Я очень устал от вашего давления и блеска вашей пустой риторики, Милюков… Извините. Павел Николаевич, вы свободны.

Милюков выходит с гордо поднятой головой.

Государь опускается на место, где совсем недавно сидел партийный лидер, и задумчиво приставляет к губам указательные пальцы сложенных вместе ладоней.

[20]

— Некоторое время после финального щелчка хлопушки, — продолжал рассказывать Могилёв, — мы все молчали.

«Не убедил», — буркнула наконец Лина.

«Царь не убедил?» — уточнила у неё Ада Гагарина.

«Не царь. Что — царь? Царь хотя бы не прогнулся», — ответила наша «Коллонтай».

«Да уж! — хмыкнула староста. — Он у нас такой — упрямый. Сама заметила…»

«Я не убедил? — переспросил Альфред. — Я не был достаточно достоверен? Видите ли, у меня отсутствует актёрское образование…»

«Нет, тебе пять баллов… — откликнулась Лина. — Персонаж твой не убедил! Моржовый-Хрен-Паша-Милюков! В том, что спасёт Россию своими моржовыми усами!»

«Кстати, а почему, собственно, он должен был тебя убеждать и убедить? — подал голос Кошт. — Меня, например, он если не убедил, то частично зацепил, своей мыслью о том, что дело не в человеке, в принципе. А государь, напротив, показался бледным. Неудивительно, что ему отец даже генерала не присвоил, так всю жизнь и проходил в полковниках…»

«Да потому что я тоже народ, Марконя! — это снова была «Коллонтай». — Или как там тебя — Гучков Андрюша?»

«Ну, так и голосовала бы за другого, если он тебе не нравился, в чём вопрос?» — парировал Марк.

«Ну, так мы и проголосовали — за товарища Ленина! Булыжником и винтовкой… Нет вопроса!» — не сдавалась Лина.

«Именно что булыжником и винтовкой, — вклинился «Милюков». — Ваша партия взяла власть не в ходе демократических выборов, а в порядке насильственной смены строя, coup d'etat[65]. Чем вы хвастаетесь? Тем, что втоптали в грязь демократию и надежды на европейский путь развития России?»

«Ну, и ты бы тоже брал её в порядке госпереворота! Что же не брал, когда на земле валялась? А я тебе скажу почему: яиц не хватило!» — отбрила наша «пролетарская девушка», вызвав улыбки и пару смешков.

«Моего персонажа никто никогда не упрекал в отсутствии личного мужества, — с достоинством возразил Штейнбреннер. — Просто вести себя как большевики или гитлеровцы шло вразрез его принципам».

«Ну, и пролетел ты со своими