Беглый в Гаване 5 - Азк

пробиты. Но и там, после введения эмульсии, цифры перестали падать вниз как камень, а стали хоть немного тянуть его к жизни.

Запах в операционной изменился. К привычному железу крови примешался странный, холодный привкус. Возможно, я придумал это себе — но дыхание пациентов стало напоминать морозный воздух, будто от них тянуло чем-то не из этого климата.

— Не привыкай к этому, — сказал мне Альварес, когда мы на минуту вывалились в коридор перед следующим заходом. — Иначе начнёшь думать, что смерть — это просто технический вопрос.

Я промолчал. На руках у меня ещё были следы белёсых разводов там, где капля перфторана попала на кожу.

Глава 18

Цюрих.

В тот день город пах мокрым камнем и кофе — не тем, который пьют, а тем, который варят где-то рядом, чтобы просто держать ритм. У входа в фонд дежурный протёр стекло — скорее по привычке, чем по необходимости. На витрине напротив отражались буквы «Longevité Foundation», и Вальтеру Мюллеру почему-то показалось, что эти буквы стали мишенью: по ним можно целиться, не зная никого из них.

В переговорной было тихо. Тишина здесь не пугала, она работала: заглушала эмоции и заставляла считать.

Мюллер разложил на столе свежую подборку — заголовки, стенограммы эфиров, газетные вырезки, распечатки телетайпа. Бумага шуршала сухо, как кожа старого портфеля.

Элен Бретан стояла у окна и смотрела в серое небо. Когда она говорила, казалось, что воздух вокруг становится ровнее — без лишних углов.

— Они зацепились за простую фразу, — сказала она. — «Благотворительность» и «ювелирка» в одном предложении. Это их маркетинговая удача.

— Это их сценарий, — ответил Вальтер. — Удача тут ни при чём.

Финк сидел чуть в стороне, как человек, которому любая атака — возможность проверить свою конструкцию на прочность. Богл, наоборот, выглядел как врач, которому подсунули вместо пациента отчёт из прокуратуры.

— Нам нужен лозунг, — сказал Мюллер. — Не оправдание, а лозунг — как щит.

«Лозунг должен быть построен на нейтрализации ключевой ассоциации „jewelry = greed“, — вмешался „Друг“ через телетайп в переговорной от имени Тино(под таким именем Мюллер знает генерало Измайлова с давних времен). — Рекомендую связать камни с прозрачностью, а благотворительность — с гарантией результатов. Тогда вопрос „почему“ превратится в „почему бы нет“.»

Я улыбнулся краем губ. «Друг» говорил так, будто составлял техническое задание на фильтр помех. По сути — так оно и было, только помехи теперь были информационными и рукотворными.

— Сеть прозрачных пожертвований, — произнёс Богл вслух. — И страховка медицинских программ. Чтобы люди понимали: это не роскошь ради роскоши. Это инструмент.

Элен повернулась.

— Скажи это красиво, Финк?

Наблюдая за этим через трансляцию благодаря одной из «Мух», я на секунду закрыл глаза. В голове мелькнула Гавана: вентилятор под потолком, запах сигар и дешёвого рома, карта Латинской Америки на стене, голос Фиделя: «Если мы не предложим миру что-то лучше…»

— «Мы создаём сеть прозрачных пожертвований в камнях и реальную страховку медицинских программ», — сказал Богл. — Коротко. Понятно. И… почти правда.

Финк поднял бровь.

— «Почти»?

Он посмотрел на него.

— Полностью правда. Просто у нас в этой правде всегда есть второй слой.

Мюллер кивнул и быстро записал.

— Это пойдёт в заявление, — сказал он. — И в интервью. И на все вопросы.

Финк тихо усмехнулся.

— А теперь второй слой, да?

Мюллер не ответил. Потому что второй слой уже работал.

* * *

Эмден жил своей обычной суььотней жизнью: шум баров, свет витрин, редкие машины, запах жареных колбасок и мокрого асфальта. Но у воды, у самой кромки гавани, начинался другой мир — тёмный, тяжёлый, вязкий, пропитанный солёным воздухом и ожиданием.

«Санта-Круз» стояла у стенки, отражая в гладком корпусе жёлтые отсветы прожекторов. Она казалась не кораблём, а тенью огромной рыбы, которая давно уже поняла, что её хозяева — не те, кто ходит по доковым плитам.

«Друг» вывел карту на голограмму — сеть энергетических линий, кабели, распределительные шкафы, охранные датчики, камеры. Всё дышало ритмом большого немецкого предприятия.

Генерал стоял рядом, руки за спиной, подбородок слегка поднят. Он смотрел на схему так, как хирург смотрит на пациента перед операцией: спокойно, но не расслабленно.

— Ну что, Костя, — тихо сказал он. — Покажи, как тихо можно выкрасть подлодку из сердца немецкой промышленности.

Я улыбнулся так, чтобы он видел — без бравады, но с уверенностью.

— Сейчас всё начнётся.

Первый наш удар был нанесен не силой — интеллектом. «Птичка-11» зависла над распределительным пунктом № 3 — маленьким серым ящиком, который немцы ставили всегда строго по центру обслуживаемой зоны. Светодиод мигал ровно раз в секунду. «Помощник» дал команду. Птичка спустилась, едва коснувшись лапками поверхности, и ввела в разъем диагностики микропакет данных — дефект напряжения + шум по фазе. Нормальная автоматика восприняла это как «локальную перегрузку». Шкаф щёлкнул. Потом второй раз. Потом погас.

— Готово, — сказал «Друг». — Береговое питание отключено. Переход на резервный контур.

Генерал скривил губы:

— И они думают, что это просто пятничная просадка сети?

— Конечно, — ответил я. — Немцы любят автоматику. Автоматика любит ошибки.

«Птичка-14» и «Птичка-16» уже ползли по кабельному каналу — маленькими тёмными пятнышками. Они нашли коробку охранной линии с двумя квадратными разъёмами, скрученные немецким электриком «на совесть».

«Птичка-14» сняла копию виброшумового профиля — дыхание дока, эхом отдающееся в кабеле: шаг охранника, щелчок реле, вибрация дизеля на соседней лодке.

— Записываю фоновые события, — сказал «Помощник». — Имитация будет идентичной.

Через секунду они врезались в кабель, поставив свой модуль. Внутри дока датчики продолжали выдовать «ровный шум», который существовал две минуты назад. Но сейчас там было иначе.

Сильно иначе. Мы забрали док у немецкой системы охраны, а она до сих пор думала, что всё спокойно.

На голограмме появились два силуэта — охранники. Первый сидел в будке и смотрел футбол по маленькому чёрно-белому телевизору. Второй медленно обходил периметр, лениво подсвечивая путь фонарём.

«Птичка-22» зависла над патрульным. Сенсоры замерили пульс, походку, ритм дыхания.

«Уровень внимания: низкий. Степень трезвости: сомнительная.»

— Отлично, — сказал генерал.

Я посмотрел на карту:

— А этот, в будке?

«Друг» вывел картинку: мужик лет сорока пяти, пузатый, полусонный. Пьёт кофе, макает бутерброд в кружку, листает журнал с рыболовными снастями.

«Риск минимальный, — сказал „Друг“. — Он никуда не пойдёт минимум двадцать минут. Потом — снова перерыв на кофе. Замыкание цикла через сорок минут.»

Генерал усмехнулся:

— И это они называют строгой охраной стратегического объекта.

* * *

Теперь наступил момент истины. Мы стояли в кабине атмосферника, за два километра от верфи.

Под нами — огни Эмдена, железная паутина железнодорожных путей, каналов,