Воронята - Мэгги Стивотер

Мора покрутила коктейль в бокале, который по-прежнему был почти полон. Она всегда предпочитала наблюдать, как пьют другие, нежели пить самой.

– А какой фильм?

– «И карлики начинают с малого», – немедленно отозвалась Калла. – В оригинале – «Аух цверге хабен кляйн ангефанген».

Мора поморщилась, хотя Блу не поняла, от чего – от фильма или от акцента Каллы. Она сказала:

– Ну и хорошо. Нас с Нив как раз не будет дома.

Калла подняла бровь, а Персефона принялась теребить свои кружевные чулки.

– А что вы делаете? – спросила Блу.

«Ищете моего отца? Читаете будущее в лужах?»

Мора перестала крутить бокал.

– Уж точно не болтаемся с Ганси.

По крайней мере, Блу по-прежнему могла быть уверена, что мама не станет ей врать.

Мора просто ничего не говорила.

– Почему церковь? – спросила Блу, сидя рядом с Ганси в «Камаро».

Раньше она никогда не ездила впереди, и на пассажирском сиденье ощущение того, что машина – это несколько тысяч деталей, летящих вперед в ненадежной комбинации, было еще отчетливее.

Ганси, удобно устроившийся за рулем, в мокасинах и дорогих солнечных очках, ответил не сразу.

– Не знаю. Потому что она стоит на линии, но не так, как… этот Кабесуотер, чем бы он ни был. Нужно будет хорошенько о нем подумать, прежде чем мы вернемся в лес.

– Такое ощущение, что мы собираемся вломиться в чужой дом.

Блу старалась не смотреть на обувь Ганси – если она делала вид, что ее нет, он казался ей лучше как человек.

– Именно! Именно такое ощущение, – он указал пальцем на Блу, точно так же, как указывал на Адама, если тот произносил фразу, которая нравилась Ганси.

И вновь положил руку на рычаг переключения скоростей, чтобы тот перестал дрожать Блу приводила в радостный трепет мысль, что деревья – сознательные существа, что они умеют говорить. Что они ее узнали.

– Поверни здесь! – приказала Блу, когда Ганси чуть не проскочил разрушенную церковь.

Широко улыбнувшись, он крутанул руль и опустил несколько рычагов. Издав протестующий резиновый звук, машина покатилась по заросшей аллее. Бардачок распахнулся, и содержимое вывалилось на колени Блу.

– Чем тебе нравится эта машина? – поинтересовалась она.

Ганси выключил мотор, но Блу казалось, что ее ноги по-прежнему дрожат в такт.

– Потому что это классика, – чопорно ответил Ганси. – Потому что раритет.

– Но это же не машина, а барахло. Разве не бывает раритетной классики, которая…

В качестве наглядной демонстрации Блу безуспешно хлопнула дверцей бардачка несколько раз. Как только она запихнула содержимое обратно и закрыла дверцу, оно вновь вывалилось ей на ноги.

– Бывает, – сказал Ганси, и Блу показалось, что в его голосе она услышала легкое раздражение. Не гнев, впрочем, но иронию. Он сунул в рот листик мяты и вылез из машины.

Блу убрала в бардачок водительские права и древнюю полоску вяленого мяса, а затем уставилась на предмет, оставшийся лежать у нее на коленях. Это был автоинъектор – шприц, предназначенный для того, чтобы запустить сердце в случае сильной аллергической реакции. В отличие от вяленого мяса, срок годности у него еще не истек.

– Это чье? – спросила Блу.

Ганси уже вылез из машины, держа в руке датчик электромагнитных частот и потягиваясь, словно он просидел за рулем не двадцать минут, а несколько часов. Блу заметила, что у него внушительные бицепсы. Наверное, это было как-то связано с логотипом гребной команды Агленби (наклейку она заметила на дверце бардачка). Посмотрев на Блу через плечо, Ганси небрежно ответил:

– Мое. Поверни защелку вправо, тогда закроется.

Она сделала, как ей сказали, и, разумеется, бардачок закрылся. Автоинъектор, целый и невредимый, остался внутри.

Ганси, стоя по другую сторону машины, откинул голову назад, чтобы посмотреть на грозовые облака – живые существа, движущиеся по небу башни. Вдали они были почти одного цвета с синими горами. Дорога напоминала пятнистую сине-зеленую реку, которая, змеясь, устремлялась к городу. Непрямой свет солнца тоже был особенным – почти желтым, густым от влажности. Не считая птичьего пения и медленного, далекого ворчания грома, стояла тишина.

– Надеюсь, погода не испортится, – заметил Ганси.

Он быстро направился к разрушенной церкви. Блу уже поняла, что именно так Ганси и перемещался – стремительным шагом. Обычная ходьба предназначалась для простых смертных.

Стоя рядом с ним, Блу, как всегда, подумала, что при свете дня церковь выглядит еще более зловеще. Трава по колено и деревца высотой с Блу, растущие среди разрушенных стен, меж обрушившихся кусков кровли, тянулись к солнцу. Ничто не намекало, что здесь некогда были скамьи и паства. Во всем этом ощущалось нечто тусклое и бессмысленное. Смерть без загробной жизни.

Блу вспомнила, как стояла тут с Нив несколько недель назад. Она задумалась: действительно ли Нив ищет ее отца, и если да, что она намерена с ним сделать, когда найдет его. Еще Блу подумала про духов, входивших в церковь. А вдруг Ганси…

Он сказал:

– Такое чувство, что я здесь уже был.

Блу не знала, как ответить. Она уже частично открыла ему правду про канун дня святого Марка и понятия не имела, стоит ли рассказывать остальное. Кроме того, это и не казалось правдой. Стоя рядом с Ганси, абсолютно живым, Блу не могла вообразить, что он умрет меньше чем через год. На нем была сине-зеленая рубашка поло, и в голове не укладывалось, что человек в такой рубашке скончается не от сердечного приступа на зрительской трибуне в возрасте восьмидесяти шести лет.

Блу спросила:

– Ну, что показывает твой измеритель магии?

Ганси показал ей датчик. Костяшки пальцев у него побелели – как будто они выпирали сквозь кожу. На поверхности прибора вспыхивали красные огоньки.

Ганси сказал:

– На одном уровне. Как тогда, в лесу.

Блу осмотрелась. Вероятнее всего, это была чья-то частная собственность, даже земля, на которой стояла церковь, но участок за ней казался относительно уединенным.

– Если мы пойдем туда, нас с меньшей вероятностью подстрелят за нарушение границ. Держаться в тени мы не можем – из-за твоей рубашки.

– Аквамарин – прекрасный цвет, и я не понимаю, почему должен стыдиться из-за того, что я его ношу, – заметил Ганси.

Но его голос звучал слабо, и он вновь оглянулся на церковь. В ту минуту – растрепанный, с прищуренными глазами и неопределенным выражением лица – он выглядел младше, чем когда-либо. Юным и, как ни странно, напуганным.

Блу подумала: «Я не могу ему сказать. И никогда не смогу. Надо просто постараться и сделать так, чтобы этого не произошло».