Калибр - Андрей Северцев

бумаге уже завернул обратно в Тулу раньше её самой: военприёмщика-де думают перевесть, покуда не разобрались. Откуда он пошёл, Хабаров не знал.

И приписку, и слух Хабаров теперь сводил в одну графу, хотя доказательств не имел. Ещё по осени над его работой сошлись округ и Брюханов: одному нужен был порядок на бумаге, другому — поставка и барыш. Самого дела ещё не было, а распоряжаться им уже готовились с двух сторон. Предписание дало Хабарову работу и тем же листом поставило её под чужой надзор.

Он сложил лист по сгибу. Дело было настоящее, и взялся он за него из расчёта, а не из тепла: фронт слепнет, орудие без оптики не удержит направление. Если где и считать, то здесь.

Образцы пришли с дневным транспортом, в ящике с соломой: артиллерийские панорамы с исправной механикой, восемь штук, и при них — две стеклянные заготовки, глыбки сырого стекла, отдельно завёрнутые в ветошь. Сопроводительная говорила сухо: проверить оптическую часть, дать заключение.

Хабаров расчистил стол к окну, где света было больше, и послал за старым шлифовальщиком из инструментальной. Тот пришёл со своей лупой. В Туле старик числился отставным оружейным мастером; стекло много лет шлифовал прежде, при оптической мастерской Обуховского завода. Сел, не спрашивая, и взял первую глыбку двумя пальцами, за ребро.

На просвет стекло перестало быть просто стеклом. Поперёк глыбки шла полоса, чуть иная на цвет, чуть гуще; проведёшь перед оконным переплётом — и прямая рама за ней дрогнула, переломилась наискось и поехала.

— Свиль, — сказал старик. — В теле легла. Кругом не выведешь.

У края стояла цепочка пузырей, мелких, как икра, и рядом серое пятнышко.

— Пузырь. Камень от горшка. Это в битьё.

Вторая глыбка была чище телом, но дальняя рама за нею двоилась. Старик поворачивал стекло, щурился.

— Тут не жила. Напряжение. Студили скоро. Такое правильным отжигом иной раз укладывается.

Старик называл порок, Хабаров ставил номер и дальнейшую операцию: в битьё; в отжиг; под шлифовку; на поверку. Не «дрянь скопом», а порядок, по которому другой человек сможет повторить тот же отбор.

Панорамы подтвердили беды стекла. Хабаров навёл первую на чёрную скобу ворот — скоба разошлась надвое. Старик поглядел следом и коротко сказал: напряжение. Вторую тянуло радугой по краю. В третьей свиль лежала прямо в поле зрения. Они прошли все восемь одной целью и одним порядком. Направо легла одна. Налево — семь.

Цифра встала холодная: годна одна из восьми. Точка отсчёта. От неё Хабаров умел строить работу — только теперь строить приходилось не вокруг собственного знания о стекле, а вокруг руки мастера и ясной развилки брака.

По складской ведомости и справке ГАУ годного отечественного оптического стекла в снабжении ещё не было. Довоенный запас шёл из Германии, с йенских печей, а война отрезала канал. Французское и английское стекло до тульского склада не доходило. Мера отделила то, что можно попытаться спасти, от неисправимого, но нового материала она не дала.

* * *

К Свешникову он пошёл сам, через двор, в закалочный пролёт, по тому же скрипучему снегу. По осени они стояли с Свешниковым иначе: тогда за Хабаровым стояло временное предписание на контрольную партию, и завод был обязан дать печь, а Свешников уступал, упираясь, и уступил с достоинством. Бумага была у Хабарова. Теперь он шёл к Свешникову с пустыми руками — просить чужого ремесла там, где сам недавно распоряжался. Колесо повернулось чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он чувствовал эту разницу с каждым шагом.

В пролёте стоял знакомый жар, и Никифор у крайней печи ловил глазом цвет в зеве: по соломенному, по вишнёвому, по тому, как шёл калильный цвет, знал, когда вынимать металл. Свешников был тут же, у конторки мастера, в своём форменном сюртуке.

— Аркадий Львович.

— Подпоручик. — Свешников смотрел поверх его плеча, в красный зев печи, долгим усталым взглядом. — С чем нынче? Опять у меня огонь возьмёте под свою бумагу?

Сказано было ровно, без злобы, но за ровностью лежало то, что лежать там имело полное право. Вал в ноябре просел, и не далее как на той неделе Свешникова с утра потребовали в округ — держать ответ. Он предупреждал: спросят именно с него.

— Под бумагу — нет, — сказал Хабаров. — Прошу совета. Ваше дело — печь и жар. Моего тут не хватает.

Свешников перевёл наконец взгляд на него.

— Излагайте.

Хабаров изложил коротко: восемь панорам, заключение шлифовальщика, одна условно годная, семь в брак; часть двоит от напряжения, к сроку требуется первая сотня, а печи в Туле есть.

Свешников слушал, не перебивая, и лицо его делалось всё суше.

— Печи в Туле есть, — повторил он, когда Хабаров закончил. — Мои печи. И они калят сталь. — Он качнул подбородком в сторону зева, где Никифор тянул из огня скобу клещами. — Вон цвет. Сергей Петрович, вы человек меры, я скажу вам мерой: сталь я грею до калки и студю по часам, и весь мой огонь — про твёрдость да про вязкость. А стекло варят. Это иной горн, иной жар, иной отжиг.

Свешников провёл ладонью по краю конторки, будто отделял одно ремесло от другого.

— Недели, не часы, и горшок особый, и песок особый, и зола, и догляд за варом такой, какого у меня в пролёте отродясь не было и не будет. Немцы то стекло сто лет варили, прежде чем оно у них пошло чистым. У них печь под это построена, и человек при ней всю жизнь стоит. У меня сталь.

Он сказал это без торжества, тяжело, как кладут на стол гирю, которую не сдвинуть.

— Приспособить нельзя? — Хабаров не отступал; инженер в нём не умел отступать перед «нельзя», пока не увидит, отчего нельзя. — Горн перебрать, отжиг растянуть. Не вечно же из Йены возить.

— Не вечно, — сказал Свешников. — Затеяли уже, слыхать, в столице варить своё, при казне, со всем учёным доглядом, не нам с вами чета. Второй год бьются. И покуда, сказывают, годного на палец не наварили: то горшок треснет, то жар упустят, то варка вся в брак. Учёные люди, печи особые, а стекло их пока в брак идёт. — Он перевёл усталый взгляд с зева на Хабарова. — Положим, и пойдёт у них. К теплу, к лету, может, и пойдёт. Только это там, и не скоро. А прицелы ваши нужны тут и нынче.