Калибр - Андрей Северцев

не у гирь же стоять. Чаю с морозу. — Брюханов уже разворачивал его к крыльцу ладонью между лопаток, бережно, будто заботясь, и говорить не переставал. — Уголь твой перевесят без нас, честь по чести, я нынче на весах сам блюду, при тебе-то. Идём, идём.

В конторке было натоплено до банного — после стылого двора в лицо дохнуло жаром. Изразцовая печь дышала ровным сытым теплом, не чета цеховым горнам. Стол был накрыт загодя: самовар уже пыхтел, мёд светился в сотах. Накрыто было и под него — это Хабаров отметил прежде, чем сел. Его ждали. Брюханов усадил гостя, налил сам, придвинул мёд ближе.

— Бери, бери, это с моих тульских пчёл, липовый, не лавочный. — Он сел напротив, грузно, и тяжёлая золотая цепь на животе легла в три ряда; пальцы сами пошли её перебирать, благодушно. — Ну, сказывай, как столица. К самому Маниковскому, говорят, свозили? Генерал-лейтенант, ГАУ — шутка ли. И печать тебе дал на контрольную партию. Я ведь, голубчик, за тебя рад, ей-богу рад. Прижился у нас, чужой, а вон куда взмыл.

Хабаров слушал ровно. Бомбомётный ряд провели через округ поверх его отказа, и Брюханов не потерял ни рубля. Теперь пришёл сам — с мёдом и первой протянутой рукой.

— Чем обязан, Кузьма Саввич?

— Да тем и обязан, что наш ты стал. Прислали со стороны, столичного, а ты у нас оброс. — Брюханов придвинулся, понизил голос до доверительного, тёплого. — Я к тебе по-доброму, Сергей Петрович. Слыхал я, округ тебя грызёт. Начёт висит, три тыщи с лишком — верно говорю? И дознание это, про мету твою, тянут, не закрывают; на той неделе, слыхал, и вновь зашевелили, протокол старый подняли — мнилось, спит дело, ан нет. И вал ваш ноябрьский недобрал — а кто его недобрал, голубчик? Ты ж и недобрал, своею рукой, уголь свёл, в журнале твоё перо. Аркадия Львовича нынче в округ за то таскали. — Он покачал головой, сокрушённо, ласково. — Завязали тебя со всех концов, голубчик. Молодой, высоко взлетел, а вокруг — сеть.

Хабаров молчал. Брюханов знал не только сумму начёта, но и что окружной протокол подняли на прошлой неделе, — прежде чем тот лёг на стол самому Хабарову. Сор из канцелярии тёк в эту тёплую контору так же ровно, как уголь на весы. Окружная канцелярия для Кузьмы Саввича стояла настежь.

— К чему вы это, Кузьма Саввич.

— А к тому, что распутать всё это — пустяк. Для своего человека пустяк. — Брюханов развёл медовыми руками. — Рука у меня есть, голубчик. И начёт твой растопить можно, чтоб сполз он с сукна у округа и не было его. И дознание отвести — шепнуть кому надо, оно само и заглохнет, мало ли их глохнет. И вал — да кто ж тебя за вал спросит, коли я слово дам, что недодачи не было, на декабрь, мол, переписали. Одно твоё слово, Сергей Петрович, — и завтра сукно чисто. Дышишь вольно.

Хабаров глядел на мёд в сотах, на золотую цепь, на сытый жар изразца. Одним словом Брюханов мог снять с него всё, что лежало под пресс-папье у округа. Хабаров видел это ясно, как размер в вилке.

Тем же словом перестали бы таскать в округ Свешникова за просевшую сотню. Своим да или нет Хабаров решал не за одного себя.

— А слово какое, Кузьма Саввич.

Брюханов потеплел ещё — будто только и ждал вопроса.

— Да малое слово, голубчик. Чтоб мы с тобой рука об руку. У тебя теперь печать, тебя к контрольным партиям посылают. А я вожу. Двадцать лет вожу — сталь, уголь, жесть, всё через мой двор. Так ты мерь, считай, охватывай на здоровье, а ставить дай мне. Казна платит, я ставлю, ты удостоверяешь. И друг дружке не мешаем: я в твой счёт не лезу, ты в мой подвоз. Где я вожу — там твоя мера моё благословляет, а не грызёт. По-свойски, по-божески. Для победы же, для отечества, Сергей Петрович! — последнее он сказал громко, с чувством, прижав ладонь к груди.

— А поток чей, Кузьма Саввич? — Где вы возите, там держите очередь, весы, подводы, уголь и бумагу. Стало быть, мне мерить лучшую сталь тогда, когда вы её довезёте и дадите ей огонь.

— Лучшая и будет, голубчик, добрая, уральская, путём. — Брюханов и не дрогнул, обрадовался даже. — Металл я не трону. Ты мерь строго, на то ты и приёмщик: сойдётся по мере — клейми, нет — заворачивай. А ход дай мне: подвода вовремя, вес честный, уголь под рукой, бумага без задержки. Прошу самой малости: чтоб возил и ставил я, свой, тутошний, кого двадцать лет знают. Только и всего.

Почти без вранья. Металл Брюханову незачем было менять: достаточно придержать лот у весов, снять с него подводы или уголь, запутать очередь и бумагу, а после продать своё же спасение. Приёмщик увидит только то, что добралось до контроля. Проверки по линии Маниковского затем и заводили: чтобы именованная партия шла одним прослеживаемым путём, а не жила милостью человека, державшего подвоз. Под брюхановской рукой новая проверка стала бы новой кормушкой.

— Нет, Кузьма Саввич.

Слово упало в тёплый воздух конторы и ничего в нём не сделало. Брюханов и бровью не повёл — то ли не услышал, то ли не поверил, что молодой человек при таком уме скажет этакую глупость.

— Ты пойми, что тебе дают, голубчик. — Он подался ближе, и голос пошёл сытый, мечтательный. — С моей рукой начёт растает, дознание заглохнет, а ты в Туле приёмщиком вековать не станешь: свезу в столицу, к большому делу. А не сговоримся — бумага уже, считай, писана. Просевший вал, начёт и мета легли в одну строку, к одному имени. Маниковский на Литейном большой, спору нет, а в столице и над Литейным сидят.

Он подлил гостю чаю, хотя чашка стояла нетронута, и добавил тем же ласковым голосом:

— Зыкова помнишь? Прямой был, как ты. Я ему худа не делал, пальцем не тронул — только руку снял. И где он нынче? Нету. Я, голубчик, никого не неволю. Руку даю или не даю. Тебе покуда даю. А без неё кто за тебя встанет — завод, округ, столица?

Хабаров глядел на нетронутый чай, на стянутую поверху плёнку. В натопленной комнате чашка всё равно стыла.

Хабаров встал. Жар