Искупительница - Джордан Ифуэко

меня. – Она уже поклялась мне в верности до конца жизни. Как и все вы. Вы отказались от своих родных королевств. Даже от личных границ своего разума. Как я могу просить Ай Лин о большем? Особенно – ты знаешь. Отказаться от того, чего хотят абсолютно все?

– Не все, – возразила я. – Ты ведь не хочешь. И другие, похожие на тебя. Мир большой, Дайо.

– Не мой мир, – сказал он тихо. – Когда я родился Лучезарным, мой мир уменьшился до двенадцати людей. И меня это устраивало. Я не думал, что когда-нибудь захочу большего с кем-то из вас. Но теперь…

Он замолчал, не договорив. Я задумалась.

– Если ты не спросишь, – произнесла я медленно, – то, получается, сделаешь выбор за нее.

– Но вдруг она откажется? – Дайо заерзал. – Или хуже: согласится и потом возненавидит меня за это.

– Как ты и сказал, – я пригладила ладонью его взлохмаченные волосы, – мы не контролируем то, почему люди любят нас, Дайо. Или то, как сильно они нас любят.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Мы выбираем только то, что дадим им в ответ.

Его лицо осталось каменным, но прежде чем он успел ответить, в дверях появился тяжело дышащий гонец:

– Прошу прощения, Ваши Императорские Величества, – выдохнул он. – Но королева Сонгланда и ее спутница…

Он вручил мне записку, на которой ровным почерком Минь Цзя блестели едва высохшие чернила.

– Они уезжают.

* * *

Я вывалилась из паланкина на сонные улицы Илайобы в наспех накинутом поверх ночной сорочки фиолетовом плаще. Здесь обитали благородные и находилась временная королевская вилла Сонгланда. Здание было уже почти пустым. Слуги покидали виллу с вещами королевы, загружая в повозки драгоценные сундуки и обернутые шелком корзины.

– Именем императрицы, дайте мне увидеть королеву! – взвыла я, прорываясь сквозь ряды слуг и показывая свой императорский перстень-печатку. – Пожалуйста. Я ненадолго!

Когда я ворвалась в гостиную, Минь Цзя и Да Сео удивленно и виновато на меня взглянули. Мебель была покрыта простынями. И королева, и ее спутница были уже укутаны в темные плащи, готовясь к длительному путешествию.

– Мы надеялись уехать, пока ты спишь, – сказала Минь Цзя со своей обычной прямолинейностью. Она виновато улыбнулась: – Мне не очень-то даются прощания.

– Но почему? – выдохнула я. – Как же помазание?

Минь Цзя и Да Сео многозначительно переглянулись.

– Маленькая Императрица, – произнесла королева после паузы, – мы не нужны тебе, чтобы исполнить обещание перед абику. Мы находимся в головах друг у друга уже месяц. Мне нужно управлять королевством. И… давай начистоту: тебе не кажется, что, если бы у нас имелось достаточно предпосылок для любви, мы бы уже об этом знали?

Я открыла рот. Закрыла его. Сердце у меня упало. Она была права.

Видя выражение моего лица, Да Сео цокнула языком, подошла ко мне и поцеловала в лоб.

– Не унывайте, госпожа императрица. Уверена, вы легко очаруете других. Для той, кто пережил путешествие через двадцать шесть камней переноса, не составит труда убедить аритских правителей присоединиться к ее Совету. Особенно теперь, когда вы можете рассчитывать на поддержку благородных, раз уж, как мы слышали, вы поставили их на место.

Я обреченно уселась на покрытый простыней диван.

– Ты имеешь в виду, теперь они боятся, что я убью их.

Минь Цзя рассмеялась.

– При моем дворе мы называем это популярностью. Да здравствует Тарисай, Мрачный Жнец, карательница обнаглевших благородных!

Я слабо улыбнулась.

– Но я не хотела, чтобы они меня боялись. Не таким способом. Мне кажется, я бы предпочла, чтобы меня ненавидели за слабость, чем любили за чудовищность.

К моему удивлению, Минь Цзя мгновенно замкнулась. А потом коротко и горько рассмеялась.

– Знаешь, – сказала она, – несмотря на все твои речи… несмотря на твой Дар и магическое облако спрайтов… ты все еще такой ребенок.

Я возмущенно на нее уставилась:

– И что это значит?

– Это значит, – сказала она, – что не всем из нас удается поиграть в благородство. Не всем из нас суждено быть бескорыстными добрыми героинями, грациозно порхающими по жизни в окружении всеобщей любви. Некоторым приходится пачкать руки. У некоторых из нас… – она запнулась, – у некоторых из нас есть шрамы.

– Минь Цзя, – мягко упрекнула ее Да Сео.

Минь Цзя покраснела, втянув воздух сквозь зубы. Когда она выдохнула, ее голос снова был спокойным и холодным:

– Прошу прощения, Маленькая Императрица. Это было некрасиво с моей стороны. Полагаю, ты не можешь перестать быть святой, ровно как и я не могу перестать быть гадюкой.

– Я не святая, Ваше Величество.

– Так я и поверила. – Она пожала плечами и вздохнула. – Послушай… это уже неважно. Наше пребывание здесь было в радость – гораздо больше, чем мы ожидали. Если отношения между нашими королевствами продолжат развиваться, можешь считать меня своим союзником. Этого не достиг еще ни один Кунлео. Ты должна гордиться собой, Тарисай.

Но я не могла. Я сделала недостаточно. Пусть даже я показала им свою лучшую историю, скрыла от них свои недостатки, свои кошмары…

Внезапно я вспомнила слова Адуке: перед глазами всплыло ее гордое, покрытое шрамами лицо.

«Что хорошего в голосе, если ему нечего рассказать?»

Я подумала о том, какой живой выглядела Ай Лин, когда отбросила свою безмятежную маску Верховного Посла во время танца с Дайо. Я подумала о том дне, когда мое сердце впервые потеплело к Адебимпе: когда она тряслась на полу Императорской спальни, побледневшая и без самого простого геле на голове.

В тот момент я узнала Адебимпе лучше, чем за все недели ее безупречных появлений при дворе.

– Не уезжайте, – сказала я Минь Цзя и Да Сео, решительно поднимаясь на ноги. – Я… я думаю, что готова доказать вам: я – не святая.

* * *

Я не взяла с собой кусо-кусо, так что на этот раз Минь Цзя и Да Сео бодрствовали, когда я показывала им свои воспоминания. Мы сидели на подушках в гостиной Минь Цзя, держась за руки, пока на невидимой сцене разыгрывались самые неприглядные моменты моей жизни.

Сперва я показала им случай с очагом.

* * *

Мы – девятилетняя девочка, отчаянно скучающая по прикосновениям матери. Тепло манит ее, как пламя – мотылька. Она погружается в безумные фантазии, хихикая у кухонного очага в усадьбе Бекина: позволяет пламени ласкать ее, представляя человеческие руки, и говорит с ним.

«Да, матушка. Я тоже люблю тебя, матушка».

И падает в огонь.

Слуги кричат, молясь Сказителю, заливают огонь водой, получают серьезные ожоги, вытаскивая девочку из очага…

А она смеется.

Она смеется на полу в тлеющей одежде. Она хватается за