Оператор - Максим Искатель

лестница, потом круглая камера, потом сброс.

— Что сверху? — спросил Борисыч.

— Много людей. И ещё больше злых приказов. Не лезьте наверх. Вообще. Ни при каких условиях.

— Принял, — сказал я.

Пауза.

Потом она добавила уже тише:

— И ещё. Если сможете… не дайте им забрать Сергея и Марину обратно.

Отец и мать переглянулись.

Даже после всех лет, даже в таком виде это был настоящий взгляд между двумя людьми, которые слишком многое понимают без слов.

— Не дадим, — сказал я.

— Хорошо, — ответила Анна. — Тогда шевелитесь. Я ещё попробую ослепить им восточный контур. Но это уже как выйдет.

Связь оборвалась.

В зале стало тихо.

А потом мать очень спокойно сказала:

— Ну что стоим. Открывайте.

Глава 18. Сброс под насосной

Люк открывался тяжело.

Не потому что старый. Потому что кто-то до нас уже успел влезть в привод, поковыряться в нём и наколхозить. Такое железо всегда чувствует чужие руки. Скрипит иначе, злее.

Я стоял на колене у панели, держал ладонь на корпусе и чувствовал, как старый механизм подо мной нехотя приходит в чувство.

Голос внутри отозвался сухо:

Погрузочный люк.

Ручной привод активен.

Аварийный сброс доступен.

Время безопасного открытия — девятнадцать секунд.

— Девятнадцать? — переспросил я.

— Что? — сразу отозвался Борисыч.

— У нас девятнадцать секунд, пока всё не начнёт скрипеть и орать на весь район.

— Ну так не тяни.

— Очень полезный совет.

Я дёрнул рычаг.

Где-то под плитой щёлкнуло. Потом пошёл гул. Бетонная крышка дрогнула и медленно поползла в сторону. Из щели сразу пахнуло холодом, ржавой водой и старым камнем.

Отец подошёл ближе и кивнул вниз.

— Там лестница. Крутая. Сначала спускаем людей. Потом каталку.

— А если внизу уже ждут? — спросила Вера.

Голос внутри ответил раньше отца:

Прямой активности в шахте не фиксирую.

Влажность высокая.

Видимость низкая.

Опасность не исключена.

— Очень бодро, — пробормотал Гера. — “Не исключена”. Прямо жить захотелось.

Ильич уже включился.

— Первая группа вниз! Быстро! Старики, дети, раненые! Клим, Федя — на лестницу! Приняли перед! Живо!

Люди пошли без лишнего шума. Это меня радовало. Паника — штука заразная. Тут её пока не было. Тут пока все делали дело.

Я глянул на мать.

Она лежала на каталке, бледная, но в сознании. Глаза ясные. Упрямые. Наши.

— Как ты? — спросил я.

— Как будто меня переехали и не извинились.

— Значит, бодро.

— Не наглей.

— Даже не думал.

Она слабо, но очень узнаваемо скривила губы.

— Врёшь.

Лиза поправила ей одеяло и посмотрела на меня.

— Дальше я с ней.

— Да.

— И без твоих “останься тут”.

— Уже выучил.

— Вот и молодец.

Отец стоял рядом, держась за стойку так, будто та ему денег должна. Я видел, что ему тяжело. Видел и то, что он скорее язык себе откусит, чем скажет это вслух.

— Пап.

— Что?

— Ты сам вниз пойдёшь или тебя тоже нести как ценное имущество?

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Иди к чёрту.

— Значит, сам.

— Пока да.

— Хорошо.

В этот момент на стене зашипел динамик.

Все в зале непроизвольно обернулись.

Связь.

Потом голос Анны. Быстрый. Уже на адреналине.

— Слушайте внимательно. Я посадила южную связь на шесть минут. Повторяю: на шесть. Потом у меня её отожмут обратно. После этого в район пойдут две дополнительные группы с верхнего кольца.

— Спасибо, — сказал я. — Очень вовремя.

— Не благодари. Лучше двигайся быстрее. И ещё. У вас по каналу впереди может быть завал. Старый. По архиву он числится как частичный, но архив врал и до меня.

— Замечательно.

— Я стараюсь.

Гера тихо сказал:

— Вот люблю, когда девушка умеет поддержать.

Анна, похоже, услышала.

— Я вообще много чего умею. Только не уверена, что доживу и покажу.

Мне этот тон понравился. Без позы. Без сахарной героики. Человек реально на своей стороне баррикады рискует и не делает вид, что это не так.

— Не сдохни раньше времени, — сказал я.

Небольшая пауза.

Потом она ответила уже тише:

— Постараюсь.

Связь оборвалась.

Голос внутри сразу напомнил:

Время безопасного открытия — двенадцать секунд.

— Всё. Вниз, — сказал я. — Сейчас.

Первыми ушли двое местных с фонарями. За ними старики и пацанва. Потом раненые. Лестница оказалась действительно мерзкой. Узкая, мокрая, крутая. Такая, на которой хороший сапог легко становится плохим сапогом.

Каталку опускали втроём. Ильич впереди, Лиза справа, я сзади. Мать молчала ровно до середины спуска. Потом сказала:

— Если уроните, я вам всем устрою.

— Мам, — выдохнула Лиза. — Ты можешь хоть сейчас не угрожать?

— Могу. Не хочу.

— Нормально, — сказал я. — Значит, в порядке.

— Я просто лежу, — ответила она. — Угрожать мне пока легче, чем вставать.

Гера сверху хохотнул.

— Вот это правильный настрой.

— Рот закрой и придержи низ! — рявкнул Ильич.

— Уже держу!

Мать спустили. Следом ушёл отец. Сам. Хоть и медленно. Коршунова спихнули вниз почти пинками. Он матерился сквозь зубы, но тихо. Умнеет.

Я оставался последним у люка вместе с Борисычем и Верой.

— Закрываем? — спросил Борисыч.

Я положил ладонь на край привода.

Голос внутри ответил сразу:

Частичное закрытие возможно.

Полная блокировка невозможна без времени.

Рекомендуется аварийный клин.

— То есть?

— Клин, — перевёл я. — Надо, чтобы люк не захлопнулся сразу, но и не дал им быстро полезть следом.

— Понял, — сказал Борисыч.

Он схватил старую рельсовую скобу и вогнал её в боковой паз. Вера добила сверху молотком. Металл сел криво. Хорошо. Теперь тем, кто пойдёт за нами, придётся сначала попотеть.

— Сойдёт, — сказала она.

— Сойдёт, — согласился я.

Мы полезли вниз.

Лестница кончилась круглой камерой. Внизу стояла вода, холодная и чёрная. По пояс не доходила. Всё равно неприятно. В стене шёл широкий сбросной тоннель — тот самый выход к охлаждающему каналу.

Отец уже стоял у его входа и всматривался в темноту.

— Что там? — спросил я.

— Пока тихо.

— Ключевое слово “пока”, — буркнула Вера.

Голос внутри отозвался:

Температура впереди понижена.

Течение слабое.

На расстоянии ста восьмидесяти метров — нарушение геометрии прохода.

Вероятен завал.

— Завал впереди, — сказал я.

— Большой? — спросил Ильич.

— Пока не знаю.

— Ну хоть не скучно, — сказал Гера.

Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:

— Вы всё равно не успеете.

Я повернулся к нему.

— Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.

— Да я просто реалист.

— Ты просто зараза.

— Это тоже.

Мать с каталки сказала:

— Хватит трепаться.

Мы все обернулись.

Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.

— Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.

Он открыл рот.

Потом передумал.