Улыбка мертвеца - Тим Волков

много тёмных углов. И не все, кто кажется добрым, на самом деле добры. И наоборот.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Можно вас ещё на минуту?

Замятин поднял бровь, но кивнул:

— Конечно, голубчик. Спрашивайте.

Иван Павлович помедлил, подбирая слова. Березин замер рядом, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Простите за бестактность, — начал Иван Павлович. — Но я всё думаю о том, что мы нашли на том берегу, когда плавали, чтобы расспросить про Смирнова. Я имею ввиду кладбище. Могилу вашей дочери, Ольги. Егор был связан с этим как-то.

Замятин не изменился в лице. Только глаза его чуть прищурились, и на миг в них мелькнуло что-то — то ли боль, то ли настороженность.

— Да, — сказал он тихо. — Олина могила. А вы, я вижу, дотошный, Иван Павлович. Ну что ж, спрашивайте.

— Мы выяснили, что черные лилии приносил Егор Смирнов, — продолжал Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Столяр из Заречья, который потом умер. Скажите, Родион Алексеевич, почему именно он? Почему чёрные лилии? Откуда он вообще знал про вашу дочь?

Замятин вздохнул, опёрся на трость обеими руками. Видно было, что разговор этот ему тяжел, но он не уклонялся.

— Присядем, — сказал он, кивнув на стул в прихожей. — Ноги совсем не держат.

Он опустился на стул, жестом пригласил Петрова и Березина последовать его примеру. Те сели напротив, на лавку у стены.

— Егор Кузьмич приходил ко мне на приём, — начал Замятин, глядя куда-то в сторону. — Это было примерно месяц назад, ещё до смерти Аннушки, его жены. Жаловался на сердце, на одышку. Я его послушал, выписал лекарства. А потом… потом мы разговорились.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Он рассказывал про свою жизнь. Про Аннушку, про детей, про внуков. А я слушал и думал: вот человек, у которого всё есть — семья, дом, работа. А у меня… у меня только память. И могила дочери на том берегу, куда я уже почти не могу добраться из-за проклятой подагры. Узнал, что Егор на той стороне живет.

Замятин посмотрел на свои руки — узловатые, с распухшими суставами.

— Я и предложил ему. Сказал: «Егор Кузьмич, вы человек надёжный, я вижу. Помогите старику. Приглядывайте за могилкой моей Оленьки. Там на старом кладбище, в Заречье. Она там одна лежит, я уж двадцать лет один к ней хожу, а теперь сил нет».

— И он согласился? — спросил Иван Павлович.

— Согласился, — кивнул Замятин. — Добрый был человек, отзывчивый. Я ему платил немного, за труды. А он ещё и цветы носил — чёрные лилии.

— Это вы его просили именно эти цветы приносить?

Замятин усмехнулся — печально, чуть виновато.

— Это я сам виноват. Рассказал ему однажды, что Оленька при жизни очень любила чёрные лилии. Редкие, знаете ли, необычные. Она вообще странная была, моя девочка. Любила всё необычное — чёрные цветы, старые книги, закаты на Волге… Она такие лилии в учебнике видела. Понравились. Вот Егор и запомнил. Сам стал их приносить, без моей просьбы. Я когда узнал — растрогался даже. Добрый человек был, душевный.

Он замолчал, уставившись в пол. Тишина в прихожей стала почти осязаемой.

— А потом он умер, — тихо сказал Березин. — С улыбкой.

Замятин поднял на него глаза. В них стояли слёзы — старческие, прозрачные, но он не давал им упасть.

— Да, — сказал он просто. — И теперь я снова один. И Оленька моя там одна, на том берегу. И некому ей цветы носить.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Простите, господа, если расстроил вас своими воспоминаниями. Но вы спросили — я ответил. Не держите зла на старого дурака.

Иван Павлович тоже встал. Смотреть на этого сгорбленного, старого, потерявшего всех человека было невыносимо.

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он. — Извините, что потревожили.

— Ничего, ничего, — Замятин махнул рукой. — Приходите ещё. Всегда рад.

Они вышли на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, только где-то далеко мерцал одинокий фонарь. Березин молчал, и Иван Павлович чувствовал, что коллега сейчас в таком же смятении, как и он сам.

— Иван Павлович, — наконец выдавил Березин. — Он… он ведь не мог? Он же старый, больной, еле ходит. Как он мог через всю Волгу, на тот берег, чтобы убивать? Это же…

— Я знаю, — перебил его Петров. — Я тоже об этом думаю. Не складывается что-то у меня картина в голове.

Он посмотрел в тёмное небо, на котором не было ни звёзд, ни луны.

— Либо он невиновен, Николай Иванович. Либо он гениальный актёр. И тогда нам придётся очень трудно.

Они пошли в темноту, оставив за спиной дом Замятина с его тайнами, его болью и его чёрными лилиями.

Глава 11

Если не Замятин, тогда кто? Кто убивает людей, дарит им улыбку смерти… и, может быть, избавление? Моральное чудовище, чувствующее себя спасителем — самое худшее, что только можно представить.

Умывшись, Иван Павлович прошелся по комнате. Этот небольшой номер в гостинице «Коммерческое подворье» пришелся доктору по душе. Накрытый вышитой салфеткой комод, верно, заставший еще времена Александра Освободителя, высокая кровать с панцирной сеткой, умывальник в углу. На стене висела пожелтевшая литография с видом Крыма, тоже, вероятно времен Крымской войны. Стоявший на подоконнике горшок с геранью добавлял уюта. Все кругом выглядело опрятно и как-то по-домашнему мило.

Подойдя к окну, Иван Павлович глянул во двор, заросший поникшими кустами сирени. Утро выдалось солнечным, но прохладным. Дворник, шурша метлой, подметал опавшие листья, двое мужичков с топорами готовились колоть дрова, огромной кучей сваленных невдалеке от ворот.

Было воскресенье. В Петропавловском трехглавом соборе на главной городской площади звонили колокола, отзывавшихся малиновым перезвоном во всех прочих церквушках. Хорошо так звонили, благостно и, вместе с тем, красиво. Доктору даже на миг показалось, что эту мелодию он уже слышал… То ли у Эмерсона, то ли у «Металлики» что-то подобное было…

В коридоре, за дверью, вдруг послышались громкие голоса. В дверь постучали… Интересно, и кого же это принесло-то с утра пораньше? Тем более, в выходной день.

Иван Павлович молча откинул крючок.

— О! Говорю же — доктор встает рано.

На пороге возник Березин, за которым маячила щуплая