Улыбка мертвеца - Тим Волков

видно было, что даже короткая прогулка по комнатам далась ему нелегко. Он отхлебнул остывший чай, поморщился и поставил чашку на стол.

— Ну-с, господа, — сказал он, глядя на Петрова с живым, почти мальчишеским интересом. — Рассказывайте подробнее. Что там у вас с этим уколом? В миндалевидное тело, говорите? Это ж надо так попасть…

Иван Павлович внутренне собрался. Разговор вступал в опасную фазу. С одной стороны, ему нужно было выяснить как можно больше, с другой — нельзя было выдать своих подозрений. Он взглянул на Березина — тот сидел напряжённый, бледный, теребил в руках носовой платок.

— Да, Родион Алексеевич, — начал Иван Павлович осторожно. — Мы когда увидели, честно скажу, были потрясены. Такая точность… Это не просто укол, это ювелирная работа. Иглу нужно ввести под строго определённым углом, на определённую глубину, чтобы попасть точно в цель.

Замятин слушал, кивая, и на лице его не было ни тени тревоги или настороженности. Напротив — он выглядел заинтригованным, как профессор, которому студент задал умный вопрос.

— Совершенно верно, Иван Павлович, — сказал он. — Миндалевидное тело — структура небольшая, у взрослого человека размером с горошину. Чтобы попасть в него вслепую, нужен либо чудовищный опыт, либо… — он сделал паузу, — либо знание точных координат. Есть ведь атласы, знаете ли. Немецкие, французские. С дореволюционных времён. Я сам по ним учился.

Он потянулся к книжному шкафу, стоявшему рядом, и достал тяжёлый том в кожаном переплёте.

— Вот, полюбуйтесь. Атлас мозга человека, издание 1903 года. Здесь всё расписано — каждый миллиметр, каждое ядро, каждая борозда. Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело, хоть в гипоталамус, хоть в продолговатый мозг.

Иван Павлович взял атлас, пролистал несколько страниц. Изысканные, детальные рисунки, схемы, координаты. Всё, что нужно, чтобы убивать с хирургической точностью.

— Но, Родион Алексеевич, — вмешался Березин, и голос его дрогнул, — зачем кому-то это делать? Зачем убивать людей таким сложным способом? Это же… это же чудовищно.

Замятин посмотрел на него с мягкой, почти снисходительной улыбкой.

— Николай, Николай… Ты всю жизнь проработал в земстве, а такие вопросы задаёшь. Мотивы у людей бывают самые разные. Месть, ревность, ненависть. Или… — он помолчал, — или милосердие.

— Милосердие? — переспросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вы подумайте, голубчик, — Замятин откинулся в кресле, прикрыл глаза. — Вот перед вами человек, который страдает. Невыносимо страдает. Физически или душевно — неважно. Вы можете его вылечить? Нет. Можете облегчить его страдания? Только на время. А он просит об одном — чтобы это кончилось. Чтобы боль ушла. Навсегда.

Он открыл глаза, посмотрел прямо на Петрова. Взгляд был спокойный, почти гипнотический.

— И тогда вы берёте тонкую иглу, — продолжал Замятин тихо, — вводите её точно в миндалевидное тело. И человек уходит не в муках, не в страхе, а в блаженстве. Ему кажется, что он видит самый прекрасный сон в своей жизни. Он улыбается. И умирает счастливым.

В гостиной повисла тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы в углу да потрескивают дрова в печи.

Иван Павлович смотрел на Замятина и не верил своим ушам. Старый доктор только что описал их убийцу с пугающей точностью. Описал спокойно, без тени смущения, словно речь шла о каком-то медицинском казусе, а не о чудовищных преступлениях.

«Что это? — лихорадочно думал Петров. — Признание? Провокация? Или он просто проверяет нас?»

— Родион Алексеевич, — осторожно начал он, — вы говорите так, будто… будто сами это делали.

Замятин вдруг рассмеялся — негромко, добродушно.

— Голубчик вы мой, я тридцать лет людей резал. Живых и мёртвых. Я столько всего делал, что если бы каждое моё действие считать преступлением, меня бы десять раз расстреляли. Но медицина, знаете ли, штука сложная. То, что для профана — убийство, для врача — милосердие. Где грань? Кто её проведёт?

Он снова взял чашку, отхлебнул остывший чай.

— Я видел умирающих, Иван Павлович. Тысячи умирающих. И заметил одну вещь: те, кто уходит во сне, часто улыбаются. Не все, но многие. Почему? Потому что мозг в последний момент вырабатывает эндорфины, чтобы облегчить уход. А если этот процесс усилить… — он щёлкнул пальцами, — вот вам и улыбка.

Иван Павлович слушал, и в голове у него мутилось. Слова Замятина звучали логично, научно, даже убедительно. Но что-то было не так. Что-то не давало покоя.

— Родион Алексеевич, — спросил он вдруг, — а вы сами пробовали… ну, экспериментировать с этим? С миндалевидным телом?

Замятин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Пробовал, — сказал он просто. — На трупах, разумеется. Много лет назад. Хотел понять, как эмоции связаны с мозгом. Знаете, в молодости я увлекался физиогномикой, думал, что по лицу можно читать мысли. Потом понял — всё сложнее. Гораздо сложнее.

Он вздохнул, потёр больную ногу.

— Но чтобы живых так колоть… Нет, голубчик. На это я не способен. Хотя, — он усмехнулся, — кто знает, что бы я делал, если бы очень попросили? Если бы страдания человека были невыносимы? Если бы он сам молил о смерти?

Иван Павлович молчал. Березин сидел ни жив ни мёртв.

— Впрочем, — Замятин вдруг оживился, — это всё философия. А вы, я вижу, пришли не философствовать, а искать убийцу. Ищите, голубчики, ищите. Я вам даже помогу, если что. Всё-таки тридцать лет практики, знаю здесь каждый угол.

Он говорил это так открыто, так доброжелательно, что у Ивана Павловича закралось страшное подозрение: «А вдруг он не убийца? Вдруг мы ошибаемся? Вдруг этот старик действительно просто мудрый врач, который много видел и много знает?»

Но другая мысль, холодная и липкая, шептала: «Или он настолько уверен в себе, что играет с нами? Что дразнит? Что проверяет, догадались мы или нет?»

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он наконец. — Мы, наверное, пойдём. Уже поздно, да и вам отдыхать надо.

— Да, да, конечно, — Замятин с трудом поднялся, опираясь на трость. — Заходите ещё. Всегда рад поговорить с умными людьми. А вы, Иван Павлович, человек умный, это сразу видно. Жаль, что такие редко в наши края заезжают.

Он проводил их до двери, пожал руки. В прихожей, уже прощаясь, вдруг задержал руку Петрова в своей и сказал тихо:

— Вы будьте осторожны, Иван Павлович. В этом городе