Волчица и Охотник - Ава Райд

фрагменты истории воедино, когда видят брызги крови на стене шатра из телячьей кожи, топор Гашпара в груди Койетана, куклу и ягоды на земле. Мать Эсти – молодая женщина со спутанной тёмной длинной косой до талии – прижимает к груди игрушку из глины и палочек и плачет. Остальные жители собираются вокруг застывающего тела Койетана.

– Нужно его похоронить, – заявляет Доротъя. – И выбрать нового старосту.

Наивно предполагаю, что жители проголосуют за неё. Но потом вспоминаю, что удел этих патрифидских женщин, лишённых волшебства, – вынашивать детей и штопать своим мужьям туники. Жители сгрудились, что-то тихо обсуждая, а когда расходятся – выбор падает на мужчину по имени Антал.

Его первый приказ как старосты – избавиться от трупа Койетана.

– Никаких церемоний, – заявляет Антал. – Никакой могилы.

Снаружи жадно скулит голодный кудлатый пёс.

Жители деревни проталкиваются через полог шатра, но прежде чем я успеваю выйти, раздаётся крик – такой громкий, что он прокручивается у меня в животе точно нож. Гашпар спешит вперёд, расталкивая толпу, и останавливается перед очагом.

Огонь погас. Возможно, умер вместе с Койетаном, прогорел дотла, когда староста, истекая кровью, лежал на земляном полу. Остались лишь почерневший камень и деревянная скульптура трёхконечного копья Принцепатрия. Все жители деревни вокруг меня падают на колени, рыдая и шепча молитвы. В свете белого серпа луны их лица кажутся бледными, словно кость.

Я жду, но Крёстный Жизни не считает жителей деревни достойными своего милосердия. Очаг молчит, холодный.

– У нас должен быть огонь! – воет кто-то. – Без него мы замёрзнем насмерть!

Гашпар вдруг перемещается. С того места, где я стою, я могу разглядеть лишь край его лица, но, судя по наклону плеч и медлительности его шагов, знаю, что смерть Койетана уже тяготит его – ещё одна чёрная метка на его душе. Мне слишком стыдно, чтобы посмотреть ему в глаза, столкнуться с болью, которую я причинила ему своим безрассудством.

Он опускается на колени у обожжённых брёвен кострища и соединяет ладони.

– Мегвилагит.

Крохотный огонёк расцветает на кострище – пламя тихо низко шепчет. Его и близко недостаточно, чтобы согреть зимой целую деревню. Проталкиваюсь сквозь толпу, пока не оказываюсь настолько близко от Гашпара, насколько смею.

Он снова соединяет ладони, хмурясь.

– Мегвилагит.

Языки пламени поднимаются выше, колышутся, отливая голубым – как водоросли на дне озера. Это лишь жалкая тень костра, который раньше горел на брёвнах, отбрасывая свой свет на целые мили вокруг.

Гашпар поворачивается ко мне.

– Ивике, дай мне нож.

Я слишком ошеломлена, чтобы отказаться. Мой нож – его нож, – который я вырвала из холодных пальцев Койетана до того, как крестьяне ворвались в шатёр, всё ещё в крови. Протягиваю его Гашпару, и он берёт оружие за лезвие. Все жители деревни молчат, поджав губы, ожидая.

Глядя вниз с всепоглощающей сосредоточенностью, Гашпар, наконец, снимает перчатки. Закатывает рукав доломана, обнажая выпуклую сетку шрамов вдоль запястья – белёсые ленты на бронзовой коже. У меня перехватывает дыхание. Ему требуется пара мгновений, чтобы найти чистый участок кожи. А когда Гашпар находит – со вздохом проводит моим клинком по руке, и его кровь брызгает на камень.

Его пальцы дрожат. Гашпар выпускает нож, позволяя тому упасть в траву, ещё раз соединяет ладони.

– Мегвилагит.

Огонь взрывается в воздухе с такой яростью, что Гашпар отскакивает – пламенные пальцы почти впиваются в его шаубе. Искры испещряют необъятную черноту неба. Хор вздохов облегчения жителей деревни такой же громкий, как степной ветер.

– Спасибо, господин Охотник! – восклицают и плачут они. – Вы спасли нас!

Они окружают Гашпара, тянутся ладонями к его груди, проводят пальцами по меху его шаубе. Никто из них не упоминает про нож, про рану. Гашпар натягивает рукав, чтобы скрыть кровь, и надевает перчатки. Девушка с льняными волосами проводит большим пальцем по линии его подбородка и бормочет что-то, но я стою слишком далеко, чтобы расслышать.

Мой желудок скручивает тошнота.

Кажется, проходит несколько часов, прежде чем толпа начинает редеть, и жители возвращаются в свои шатры. Каждая травинка – тонкое зеркало, отражающее свет костра, и кажется, что я стою в поле трепещущего пламени. Гашпар опускается на колени, чтобы поднять нож, потом идёт ко мне.

Смотрит на меня не мигая – его глаз полуприкрыт. На этот раз челюсть у него расслаблена, губы чуть приоткрыты, словно вся сила из него выпита. Не нахожу в себе сил посмотреть на его запястье.

– Я могу надеяться, что в следующий раз ты не будешь такой неосторожной дурой? – спрашивает он.

Я почти мечтаю о его колких упрёках, о его ханжеской хмурости. Всё, что угодно, – только не это непостижимое изнеможение на лице. Хочу было сказать, что, для того чтоб быть неосторожной дурой, мне совсем не нужен нож, но не думаю, что это заставит его краснеть и гримасничать. Не сейчас. Просто киваю, когда он возвращает мне нож – рукоятью вперёд.

Пальцы сжимают холодный металл, но в следующий миг не могу сдержать мерзкий вопрос:

– Одного глаза было недостаточно?

– Что?

– Ты уже отдал ему глаз, – в груди становится тесно. – Неужели все Охотники покрыты шрамами, как и ты?

– Каждый из тех, кто достоин упоминания.

– Зачем? – сумею выговорить я. – Зачем ты это делаешь?

– Принцепатрий вознаграждает за жертвенность, – отвечает он. – Иногда жертвы приносятся в виде плоти.

Давлюсь смехом. Воспоминание о лезвии ножа, приставленного к его запястью, проносится перед внутренним взором, и становится тошно.

– Так справедливость или милосердие в том, что ты должен истекать кровью во имя своего спасения?

– Милосердие, – отвечает Гашпар. Его глаз чёрный, и в нём не отражается пламя. – За всё это время Он ни разу не потребовал мою жизнь.

Глава седьмая

Снежинки кружатся в воздухе вокруг нас белым вихрем. Падают мне на волосы, всё ещё покрытые пятнами серебристой краски, прилипают к тёмным кудрям Гашпара. Если я не моргаю достаточно часто, снежинки собираются на моих ресницах, и от ледяной воды щиплет в глазах. Земля под ногами присыпана тонким слоем ранней изморози. Словно Иштен подул на большой замёрзший одуванчик, и пушистые семена разлетелись по сосновому лесу Крайнего Севера.

В Калеве всего два времени года: зима и не-зима. Не-зима – короткая, тёплая и влажная, время, когда мухи свирепствуют, а растения осторожно поднимают свои цветочные головки из земли, только лишь затем, чтоб их сорвали, стряхнули и сохранили для более холодных голодных дней. Телята рождаются, и их убивают, чтобы засолить и сохранить мясо. В не-зиму калевийцы наслаждаются парой часов скудного солнечного света и кратким оттаиванием их