Волчица и Охотник - Ава Райд

размером не больше осколков, просеянные сквозь ажурные ветви деревьев. Холод пробегает по позвоночнику. Я всё любуюсь и любуюсь, не заботясь о том, что, наверное, выгляжу глупо – словно ребёнок, разинувший рот. И тут я слышу музыку.

В свете костра одежда жителей деревни выглядит богаче и изящнее, словно блестит тканый шёлк. Кто-то начинает играть на кантеле, и я вспоминаю сказание Вираг о Вильмёттене, который бродил по лесу, а потом услышал прекрасный звук. Он нашёл беличьи кишки, натянутые меж двух деревьев, взял их и собрал в лютню, звуки которой были прекраснее пения любого соловья или лесного дрозда. Даже кудлатая собака присоединилась – вплела в музыку свой вой.

Мы с Гашпаром наблюдаем, как жители деревни выстраиваются в две длинные очереди – мужчины с одной стороны, женщины с другой. Сразу узнаю движения – неистовый парный танец, который мы исполняем в Кехси, когда нам нужно отвлечься от холода или голода. Мужчины и женщины меняются партнёрами, постукивая ногами по земле и прыгая в такт звукам кантеле, смеются, когда у одной девушки чуть не загорается юбка.

Глядя на них, я испытываю худшее: зависть. Если бы не вздымающиеся со всех сторон травы и чёрные ромбовидные тени от их шатров, я бы подумала, что снова вернулась в Кехси и дуюсь напоказ, пока другим девушкам достались партнёры по танцу. Только жителям этой деревни не приходится жить в страхе перед Охотниками и многочисленными ужасами Эзер Сема.

«Но теперь у них есть своё собственное чудовище, – напоминаю себе я. – Как бы они ни берегли своё божественное пламя».

Одна из девушек выходит из круга. Хорошенькая, нежная, с льняными, как у Бороки, волосами и глазами лани, не обращающей внимания на дугу охотничьего лука. Застенчиво она подходит к Гашпару и протягивает руку. На щеке у неё мазок сажи, но в этом даже есть что-то милое.

Гашпар вежливо качает головой, и девушка отшатывается, удручённая, краснеющая. Ловлю себя на мысли, а прикасался ли он когда-нибудь к женщине, которая не была бы волчицей. В конце концов, Охотники – священный орден.

– Не стоило отказывать ей только из-за меня.

– Дело не в этом, – отвечает Гашпар, поджав губы.

– Почему? Мне показалось, она в твоём вкусе.

Гашпар напрягается, втягивая голову в плечи. Похоже, я задела больное место.

– И как же это – в моём вкусе?

Смотрю на девушку, аккуратно вписавшуюся в круг танцующих. Сейчас она двигается рука об руку с мужчиной с льняными волосами, который похож на её брата. Вспоминаю о моих неуклюжих свиданиях на берегу реки, о мужчинах и мальчишках, которые просовывали мне руки между бёдер, а потом умоляли меня никому не рассказывать – «Пожалуйста!» – после того, как мы, закончив, тяжело дышали, мокрые от пота. В свой черёд они говорили, что я красивая, и возможно, это было правдой. Говорили, что я милая – а уж это точно не было правдой. Но всё это они говорили, лишь когда мы оставались в темноте, одни.

– Невинная, – отвечаю я.

Гашпар усмехается, и его шаубе чуть съезжает с плеч, когда он отстраняется. Его лицо сияет в свете костра, словно кусочек янтаря, сорванный с чёрной сосны. Думаю, я стала жертвой жестокой шутки какого-нибудь бога-трикстера, проклятая им на такие мысли: я продолжаю думать, что в отсветах пламени его кожа блестит как полированная бронза, или о том, как напрягается его челюсть, когда мои насмешки попадают в цель. Приказываю себе перестать замечать всё это.

Музыка ненадолго стихает, и один из голосов звучит громче остальных:

– А где Койетан?

– Наверное, прячется у себя в шатре, – отвечает Доротъя. Её хрупкая фигурка прорезает толпу. – Кто-нибудь, сходите за ним?

– Я пойду, – предлагает Гашпар, выступив вперёд немного чересчур ретиво. Очевидно, он отчаянно хочет оставить наш разговор. – Я должен сказать ему, что мне так и не удалось выследить чудовище.

Он смущённо опускает голову, и я чувствую укол вины, сожалея о своей раздражительности и о том, как подкалывала его. Он мог бы в самом деле выследить чудовище, если бы я не смеялась над его охотой и не приставала к нему со своими историями.

Гашпар не зовёт меня с собой, но я не желаю оставаться наедине с этими патрифидами, поэтому всё равно иду за ним. Их глаза, отражающие свет костра, яркие, как тлеющие в темноте угли, и их взгляды следуют за мной до самой границы света и тепла. Прикасаюсь к косе в правом кармане, потом к монете в левом – единственное утешение, мой маленький ритуал.

– Какой староста бросает своих людей в такой тревоге? – тихо говорит Гашпар, пока мы идём к шатру Койетана. – Он хотя бы мог показаться перед лицом такого несчастья.

– Может, он вообще не хочет быть старостой. Койетан кажется ужасно молодым для поста старосты, пусть даже в такой маленькой деревне.

– Но он – их лидер, – возражает Гашпар. – И потому должен действовать с честью.

Закатываю глаза на эту простую патрифидскую истину: хорошее и плохое, и непреодолимая пропасть между ними. Не отрицаю, есть в этой простоте и прямоте что-то привлекательное. Если б только в глазах патрифида не было так сложно быть хорошим, и так легко – плохим.

Гашпар поднимает полог шатра, и мы оба проходим внутрь. Очаг Койетана молчит, и его постель холодна. Гашпар шепчет, вызывая к жизни небольшой огонёк, а я подхожу к деревянному столу, где рядом стоит ведро с водой и жестяная кружка. Ведро почти полное, но вид у него странный – жидкость кажется гуще, чем должна быть вода.

Когда я наклоняюсь, чтобы осмотреть воду, стол пошатывается. Хмурюсь и смотрю вниз. В земляном полу шатра Койетана виднеется маленькая дыра, куда и угодила одна из ножек стола.

– Что ты делаешь? – требовательно спрашивает Гашпар. – Не ройся в чужих вещах, будто обыкновенный вор.

Игнорирую его замечание. Дыра маленькая, чёрная, как колодец. Просовываю руку внутрь до запястья, шевелю пальцами, пока они наконец не зацепляются за что-то. Когда я вытягиваю это «что-то» – мои вены словно обращаются в лёд.

Отбросив свои принципы, Гашпар заглядывает мне через плечо.

– Что там?

– Кукла, – отвечаю я.

Кукла маленькой девочки из глины и палочек, с лоскутом шерстяной ткани вместо юбки и простой жёлтой травой вместо волос. Ни глаз, ни рта у куклы нет – только немое, невидящее лицо из глины.

– Зачем ему кукла? – спрашивает Гашпар. – И зачем её прятать?

Снова влезаю в дыру. На этот раз мои пальцы смыкаются вокруг чего-то поменьше, но более податливого. Горсть тёмных