Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

них шагом». Ускорился — чуть, на полшага, как ускоряется человек, который опаздывает на электричку, но не настолько, чтобы бежать.

Коридор. Кафельные стены бежевые, в потёках, с трещиной от пола до потолка, которую кто-то замазал чем-то серым, и заплатка уже отслоилась. Лампы дневные, ртутные, одна мигала через раз, и от этого по стене бегала тень. Толпа плотнее, люди шли навстречу, сбоку, сзади, и каждый касался Антона плечом, локтем, краем пакета, и каждое касание было как укол, потому что тело переводило каждый контакт на язык угрозы.

Антон вошёл в середину потока. Между женщиной с клетчатой хозяйственной сумкой и мужчиной в плаще, который пах резким дешёвым одеколоном. Растворился. Стал частью. Движение, ритм, шаг — ничего индивидуального, ничего запоминающегося. Одно тело среди тысячи тел. У женщины из сумки торчал батон, и Антон подумал, что хлеб в ларьке у их дома стоит три двадцать, и ещё подумал, что это совершенно неважно.

За спиной — топот. Или просто кто-то спешил. В такую минуту любой шаг звучит как погоня.

Не оглядываться.

Переход. Налево. По указателю — «Комсомольская-Кольцевая», белые буквы на синем, стрелка. Поток людей нёс, как вода в трубе, и Антон плыл в этом потоке, правая рука в кармане, на кассете, левая на ремне сумки, лицо ничего, никакое, лицо человека в метро, каких миллион.

Ещё один коридор. Длинный. Стены сужались — или просто казалось: людей стало больше, и воздух гуще, и запах тяжелее: пот, духи, хлеб из чьего-то пакета, и под всем этим сырость подземелья, вечная, каменная, от которой не отделаешься ни вентиляцией, ни кафелем.

Эскалатор. Вверх. Антон встал на ступеньку и пошёл — вверх, по левому ряду, мимо стоящих справа, обгоняя. Резиновый поручень ехал под ладонью, тёплый от тысячи рук.

Один. Два. Три.

Нет. Не считать. Не сейчас. Сейчас — идти.

Четыре. Пять. Шесть.

Пальцы на липком резиновом поручне — чужие руки, чужое тепло. Семь. Восемь.

Считать — легче.

Девять. Десять.

Дыхание сбилось. Не от ступенек — от сердца.

Одиннадцать. Двенадцать.

Наверху — свет. Вестибюль. Турникеты. Антон полез в карман, не тот, левый. Билет. Тонкий прямоугольник с магнитной полосой, второй за сегодня. Вставил в щель. Хлопок. Прошёл.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать.

Ступенек уже не было, а счёт не кончался. Лишь бы не слышать кровь в ушах.

Улица.

Площадь трёх вокзалов. Серое небо, не дождевое, а пыльное, московское — такая серость висит над городом в сентябре и не обещает ни дождя, ни солнца. Запах бензина. Мокрый асфальт не от дождя, от поливальной машины, которая прошла час назад и оставила после себя лужи с радужной плёнкой. Толпа: приезжие с рюкзаками и клетчатыми сумками-баулами, таксисты с табличками, бабки с семечками, патруль милиции — двое у входа в вокзал, курили и не смотрели.

Антон смешался. Стал одним из. Рюкзака нет, но сумка через плечо, и куртка, и лицо обычное, невыдающееся — такое камера наблюдения записывает и стирает через сутки, потому что запоминать нечего. Если бы камера существовала. Может, и не существовала: калькулятор без калькулятора однажды уже видел камеру, которой не было.

Обернулся. Один раз. Быстро.

Никто не бежал. Патрульного не было. Люди шли — каждый в свою сторону, никто не смотрел на Антона, никому не было дела до человека с кассетой в кармане, и это отсутствие внимания было таким острым, таким внезапным после минуты паники, что Антон остановился. Посреди площади. Между бабкой с семечками и мужиком, который тащил телевизор в картонной коробке на тележке.

Выдохнул.

Событие завершено. Объект у носителя.

Действие: удалиться от точки инцидента на 500 м.

Антон пошёл. Не к метро — хватит подземки. Пешком. Мимо Ленинградского вокзала, мимо цветочного ларька, мимо выгоревшей рекламы на фонарном столбе — жёлтый прямоугольник, верблюд, прошлогодняя пыль. Мимо старухи, которая продавала газеты с раскладного стульчика: «Московский комсомолец», «Коммерсантъ», «Жизнь», стопками. Мимо голубей, которые ходили по мокрому асфальту, как по собственной квартире.

Пять минут. Может, десять — Антон не засекал, а «Монтана» на запястье показывала что-то, и Антон не смотрел. Парк — маленький, городской, зажатый между вокзалом и жилым домом. Деревья, тополя, старые, с листьями, которые начали желтеть, но ещё не решились упасть, и от этой нерешительности крона была рябой, зелёное и жёлтое вперемешку, как монитор с убитой развёрткой — вроде работает, а смотреть нельзя. Под деревьями держалась тень, и в ней было прохладно — первое приятное ощущение за последний час.

Лавочки — три. Две заняты: старик с газетой — «Аргументы и факты», заголовок про пенсии, — и женщина с ребёнком в коляске, синей, с облупившейся краской на ручке. Третья лавочка — свободна. Зелёная. Краска облезла до дерева в трёх местах, и кто-то вырезал на спинке «СЕНЯ + ОКСАНА = Л» — не дорезал, бросил.

Антон сел.

Сел и не стал ничего делать. Просто сидел. Руки на коленях. Сумка на лавочке рядом, бутылка водки в ней, бесполезная, тяжёлая. Ноги гудели от ходьбы, от ступенек, от того, что тело весь день работало на износ и только сейчас получило разрешение остановиться. Сердце стучало — тише, реже. Пот остывал на лбу, на висках, и от этого было зябко, и Антон поднял воротник куртки, хотя сентябрь был тёплым.

Кассета. В правом кармане куртки. Антон чувствовал её бедром — прямоугольник, жёсткий, тёплый от тела. Граммов сто двадцать. Весит больше, чем должна. Не смотрел. Ждал. Чего — не понимал.

Минута. Две. Голубь подошёл к ноге Антона, посмотрел снизу — одним глазом, боком, как смотрят птицы, — не нашёл ничего интересного и ушёл. Старик на соседней лавочке кашлянул и перевернул страницу газеты — на секунду мелькнул разворот, заголовок крупным шрифтом, фамилия, которую Антон видел, но не прочёл, потому что чужие газеты не читают. Ребёнок в коляске сказал: «Ба», и женщина ответила: «Тише, тише».

Антон достал кассету.

Обычная видеокассета. Белый пластиковый чехол — не заводская упаковка, а тот, в который кассету кладут после записи, дешёвый, из тех, что продавали в ларьках по пять рублей за штуку. На чехле — наклейка. Белая, прямоугольная, обычная канцелярская. На наклейке — почерк. Синяя паста, шариковая ручка. Буквы — крупные, женские, с круглыми «о» и длинными хвостами у «д» и «р».

«Лида / Ваня / 14.09.99»

Антон прочитал. Перечитал. Прочитал третий раз, потому что слова не менялись.

Лида. Ваня. Четырнадцатое сентября девяносто девятого. Позавчера.

Не кодовое имя. Не оперативный псевдоним. Не «объект-7». Просто подпись на