Улыбка мертвеца - Тим Волков

мои показались вам черными. Это всего лишь мысли. Я ведь тоже горе пережил когда-то. Знаю что это такое носить под сердцем эту боль, которая никакими лекарствами не вытравишь и не излечишь. Но то другая история. Вы, молодые, делайте своё дело. Ищите правду. А я пойду, пожалуй. Спасибо за хлеб-соль.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Родион Алексеевич, может, проводить вас? — встрепенулся Березин.

— Не надо, Николай. Я недалеко живу, да и фонарь у меня с собой. А вы сидите, разговаривайте. Дело у вас важное.

Он пожал руку Петрову, задержав его ладонь в своей чуть дольше обычного.

— Удачи вам, Иван Павлович. И помните: правда всегда проще, чем кажется. Иногда за сложными загадками стоит самое простое объяснение.

Он ушёл, прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Однако пора и честь знать, — Иван Павлович поднялся из-за стола, взглянул на часы. — Совсем засиделся я у вас, Варвара Тимофеевна. Спасибо за ужин, за тепло, за душевный разговор. Век такого не забуду.

— Да что вы, Иван Павлович, — всплеснула руками хозяйка. — Может, ещё по чашечке? Или на ночь молочка тёплого?

— Нет-нет, благодарствуйте. Завтра день тяжёлый, надо выспаться.

Березин тоже встал, потянулся, хрустнув суставами.

— Я провожу вас, Иван Павлович. Сейчас тележку поймаю, мигом домчим. Тут у нас извозчик есть, Ермолаич, он до полуночи дежурит у трактира. Я мигом.

Он накинул пальто, вышел на крыльцо. Иван Павлович задержался на минуту, ещё раз поблагодарил хозяйку, вышел на крыльцо. Березин уже скрылся за углом, слышны были только его удаляющиеся шаги да лай собак где-то вдалеке.

Ночь была тёмная, безлунная. Тучи закрыли небо, и даже звёзд не было видно. Фонари на Московской горели через один — кое-где стекла были разбиты, кое-где просто не зажигали, чтобы керосин экономить. Уличный фонарь прямо у дома Березина не горел вовсе, и Петров стоял в густой, плотной темноте, вглядываясь в сторону, куда ушёл коллега.

Где-то вдали заскрипели колёса — видно, Березин нашёл извозчика.

Иван Павлович услышал шаги.

Тихие, шаркающие, они приближались со стороны противоположной той, куда ушёл Березин. Кто-то шёл медленно, но уверенно, прямо к нему. Кто это припозднился? А может, Родион Алексеевич вернулся, что-то забыв?

— Кто здесь? — окликнул Петров, вглядываясь в темноту.

Ответа не было. Только шаги — ближе, ближе.

И вдруг из мрака выступила фигура.

Старуха. Та самая — Ненила. Петров узнал её сразу, хотя лица было почти не разглядеть. Сгорбленная, в чёрных лохмотьях, она двигалась к нему, и в свете дальнего фонаря блеснуло что-то в её руке.

Нож. Длинный, узкий, страшно поблёскивающий.

— Ты… — прошипела старуха, и голос её был полон такой лютой ненависти, что у Петрова похолодело внутри. — Ты, ирод московский… Из-за тебя всё… Из-за тебя…

Она сделала ещё шаг. Иван Павлович отступил к двери, нащупывая ручку — заперто. Березин ушёл. Вокруг — ни души.

— Чего тебе от меня надо? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тебя не трогал.

Она подняла нож.

— Будь ты проклят, московский! Будь проклят ты и все, кто с тобой! Чтоб тебе сгнить заживо, чтоб тебе гореть в аду, чтоб тебе…

Старуха приближалась, и нож в её руке сверкал всё ярче, всё ближе…

Глава 8

— Иван Павлович! Эй, Иван Павлович, я тележку нашёл! Сейчас подъедем!

Голос Березина прозвучал откуда-то из темноты, со стороны трактира. Но старуха не остановилась. Напротив — она рванулась вперёд с неожиданной для её возраста прытью, занося нож для удара.

Иван Павлович отшатнулся, споткнулся о ступеньку крыльца и едва удержал равновесие. Нож просвистел в сантиметре от его груди.

— Ах ты тварь! — взвизгнула старуха, промахнувшись. — Не уйдёшь!

Она размахнулась снова. Иван Павлович, не имея другого выхода, рванул в сторону, в темноту, подальше от крыльца. Нож полоснул воздух, зацепив рукав. Ткань противно хрустнула.

— Стоять! — заорал Иван Павлович, сам не зная, зачем он это кричит. — Брось нож!

Но старуха не слышала его. Она превратилась в одержимую фурию — глаза горели безумным огнём, седые космы выбились из-под платка, рот искривился в зверином оскале. Она наступала, не слушая, не слыша, не видя ничего, кроме своей жертвы.

— Из-за тебя! — шипела она, замахиваясь вновь. — Из-за тебя всё! Чтоб ты сдох! Чтоб ты…

Петров метнулся в сторону, но нога скользнула на мокрой от недавнего дождя земле, и он рухнул на колено. Старуха нависла над ним, занося нож для последнего, смертельного удара.

В этот миг из темноты вылетело что-то большое, тяжёлое, сбившее старуху с ног.

— Ах ты ведьма старая! — заорал Березин, наваливаясь на неё всем телом. — Нож брось! Брось, кому говорю!

Старуха завизжала, забилась под ним, пытаясь вырваться. Нож сверкнул в воздухе, описывая дугу, но Березин, рискуя порезаться, схватил её за запястье обеими руками и с силой ударил рукой о землю. Раз, другой, третий. На третий раз пальцы старухи разжались, и нож отлетел в сторону, в траву.

— Иван Павлович! — тяжело дыша, крикнул Березин, прижимая старуху к земле. — Живы?

— Жив, — выдохнул доктор, поднимаясь с колена и отряхивая руки. — Цел.

— Держите её! — Березин попытался перехватить старухины руки, но та извивалась ужом, норовя укусить его за палец. — Чёрт, сильная, старая карга…

Иван Павлович подскочил, помог коллеге. Вдвоём они кое-как скрутили старуху, прижали к земле. Она хрипела, плевалась, выкрикивала проклятия, но вырваться уже не могла.

— Пустите! — визжала она. — Пустите, ироды! Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сгнили! Чтоб вас черти в аду сковородами жарили!

— Тихо! — рявкнул Березин, встряхнув её за плечи. — Тихо, кому сказал! Что ты делаешь, дура старая? Убить человека решила?

Старуха вдруг затихла, только дышала тяжело, со свистом. Подняла на Ивана Павловича глаза — и в них уже не было безумия. Только страшная, безнадёжная усталость и обречённость.

— Всё равно, — прошептала она. — Всё равно конец. Он придёт. Из-за вас придёт. А я не хочу… не хочу, как те… с улыбкой…

Она замолчала, уставившись в темноту.

— В участок её, — сказал Березин. — Там быстро разберутся, чего она ножом махает.

— Погодите, Николай Иванович.

— Что такое?

Иван Павлович посмотрел на старуху. Она шла, сгорбившись,