Танец теней - Гурав Моханти

о полученных им кожаных трофеях, а потому спокойно отдал Такше все свои матхуранские боеприпасы, которыми он так хвастался в лагере – ведь Такша щедро с ним расплатился.

– Имей в виду, оно протухло, – сказал Горин, не сводя глаз с чешуйчатой шкуры Такши. – Они просто сделают «пуп» и исчезнут, но после них останется дикий беспорядок. Зачем они тебе?

План Такши был весьма скользок, но он верил в него – верил в то, что они захватят Д’рахи живым, когда настанет время. И под наставшим он понимал то самое время, когда из пепла Д’рахи восстанет Мессия. Он просто должен был убедиться, что у Чалаккхи, или скорее у Мягкокожих, не будет другого выбора, кроме как вывести Д’рахи из этого проклятого мира.

– Это имеет значение? – спросил Такша.

– Считай, что нет. Сделка есть сделка. Я должен позаботиться о драконе, его как раз тащат к фургону. – Горин просиял. – Прекрасный день, а? Хозяин нашел своего зверя. Жрец нашел свои письмена. Мне пришлось немного повисеть вниз головой, но все же я занял место в первом ряду на спектакле. Поверь мне, людям редко суждено дожить до счастливого конца. Приятно иметь с тобой дело, парень.

Такша кивнул, наблюдая, как воин поспешно возвращается в лес, а сам Такша повернулся к пирамиде. Остальные не знали, не заметили, как Д’рахи, прежде чем броситься бежать, бросил скорбный взгляд на пирамиду. Они даже не спросили, почему он сбежал.

Такша вошел в пещеру с боеприпасами и парой кремневых камней. Я найду Мессию. Такша не солгал, когда сказал Чалаккхе, что не почувствовал драконьих яиц. Он почувствовал одно яйцо. Разбитое и с вытекшим желтком.

Такша ударил по кремню, раздвоенный язык нага щелкнул, и боеприпас вспыхнул – и крошечный детеныш издал сдавленный вскрик.

Крошечное существо задрожало, но не от страха, а от доверия, и ощущение этого болью пронзило то, что оставалось от чешуи Такши. Глаза детеныша, широко раскрытые, мерцающие озера расплавленного золота, смотрели на нага с безмолвной мольбой о любви. Но обещание будущего, наполненного полетом средь небес и огненным ревом, почти сразу погасло. Ибо он не мог позволить Вьясу наложить на него свои лапы. Если он хотел спасти свой дом, если здесь не было Мессии, у Такши не было выбора. Он не причинил вреда ни одному человеку в своей жизни. А теперь он должен был сделать то, что приведет к вымиранию целой расы… Действительно, мало кто доживает до счастливого конца, прошипел Такша, поджигая боеприпас и рванув прочь из пещеры, став тенью, спасающейся от греха, что видели лишь зеркала в небесах.

Он вернулся, лишь когда в воздухе запахло паленым телом младенца, – для того, чтобы забрать череп.

В хаосе, что творился после охоты, во время отчаянного бегства обратно к пляжу, никто – даже окровавленная Аджат – не обратил внимания на маленький мешочек с черепом крошки-дракона, висевший на поясе у Такши. А еще они не заметили, что вторая стрела Паршурама, которая должна была ознаменовать победу, так и не взлетела. Они поняли истину, лишь когда дошли до ожидающего их на берегу Ханумана, за несколько мгновений до того, как солнце опустилось за горизонт.

Истина заключалась в том, что ни Паршурам, ни Нар Ад и ни одна душа из их компании так и не вернулась; что они только и могли, что бросить Масху и Налу на этой проклятой земле; что… их судьбой была смерть, если смерть уже не забрала их.

Манусрути II

Гнев пророка

«Великая надежда пала Беззвучно, словно в пустоту, Руинами, зияя, стала…»

Эмили Дикинсон

 Масха, закашлявшись, хихикнула, наблюдая, как ачарья Нар Ад щебечет, как щегол среди подсолнухов, в то время как ачарья Паршурам вышагивает, как ворон-падальщик среди трупов. Бессмертный человек не видел красоты в бессмертном городе, чьи последние воспоминания были о смерти, но очевидно, что пыль жестокого прошлого не застила глаза Следопыту.

Ачарья Нар Ад настоял, чтобы перед входом в Айран Мачил они взобрались на городские стены. Он утверждал, что это нужно для расшифровки карты, но, учитывая, насколько низкими были эти стены по сравнению с Розовой стеной Хастины, Масха подозревала, что он просто хотел полюбоваться на внешний вид, – и она была очень благодарна этой поблажке.

Весь город был лишен красок, но это лишь подчеркивало красоту руин, расположившихся на фоне деревьев календулы, которые, как шрамы, расползались по лицу города. По бокам змеящейся впереди дороги стояли статуи, некоторые были даже выше деревьев – хотя часть истуканов все же была повалена. Башни выглядывали из-за мандариновой листвы, словно нетерпеливые пальцы Стеклянных Богов пытались дотронуться до своих отражений, но большая часть их обрушилась, и теперь они больше напоминали сломанные ножи. Разбитые купола были раскиданы вокруг, как лопнувшие нарывы. Масхе с трудом верилось, что Ману владел такой магией, которая позволила превратить простые булыжники в настоящую каменную молитву, а затем сделать эту молитву мерзким проклятием.

– Шри! – Нар Ад тряхнул плечами, напугав господина Номнома, который злобно смотрел на него. – О, все Следопыты просто подохнут от зависти, когда прочтут мои заметки!

– Не могу поверить, что я жаловался на то, что меня заставили бросить свой отряд, – сказал один из наемников Чалаккхи, мужчина, чье лицо поросло редкой щетиной, – кажется, его звали Орран. Он постоянно маячил позади Шри, и ей это, похоже, нравилось.

Нар Ад погладил свою фиолетовую бороду.

– Я больше не буду мечтать посетить обугленные золотые дворцы Ланки, что зовется золотым тигром среди городов, и перестану любоваться на Море Пепла в отражении разрушенных башен Трипуры, чья тень когда-то прорезала три королевства подобно мечу. Бард, что вы видите здесь, отныне будет воспевать лишь Айран Мачил, застывшую трещину на губах времени. Разве можно вообразить, как она, должно быть, была ослепительна при жизни, если она так блистательна при смерти?

– Хватит, бард. Найди мне труп Ману.

 Нала удивилась, как труп может считаться географическим ориентиром, но, к чести Ману, тот сделал все, чтобы его было легче найти. Войдя в Айран Мачил, они увидели нанесенные на стены, колонны и даже основания статуй руны на Первом языке – и написаны они были кровью, которая окаменела от времени. Руны эти замысловатыми узорами кружились по всему городу в каком-то подобии хенна мехнди. Чем дальше они шли в город, тем плотнее становились кровавые письмена, но постепенно кровь сменилась углем – вероятно, Ману