Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— Артем, — Надя заглядывает мне в глаза. — Что теперь будет?

— Все будет хорошо, — я стараюсь говорить как можно увереннее.

— Ты знаешь… — она вздыхает. — Мне Женька звонил…

— Какой Женька?

— Какой-какой…

— Бики, что ли?

— Ну да. Как раз перед тем, как эти пришли.

— И что?

— Артем, он разводится.

— То есть? Погоди, погоди… Да-а-а?! — я смеюсь. — Быстро это у них там…

Надя тоже улыбается, первый раз за все это время.

— Он сказал, что модель в суд подала. Ну, якобы, он ей изменял.

— А он изменял?

— Откуда я знаю, Артем!

— А тебе?

— Что «тебе»?

— Тебе он изменял?

Надя прячет глаза.

— Я не знаю…

Да, за все эти годы врать она так и не научилась. Я догадываюсь, чем закончится ее рассказ о звонке Бики, и догадка моя оказывается верна.

— Артем, он плакал!

— Сочувствую.

— Он хочет увидеть детей. И меня.

Молчу.

— Я ему ничего не ответила, ни «да», ни «нет». Сказала, что подумаю дней пять. А потом начался этот кошмар… Что ты молчишь, Артем?

— А что я должен делать? Благословить тебя?

— Ну, мне важно, чтобы ты знал… чтобы…

— Надя, — я говорю ласково, но твердо. — У тебя своя жизнь. Я появился в ней случайно — и принес гору проблем. И я уйду, исчезну, чтобы такого больше не было. Не надо оглядываться на меня.

— Артем…

— Подожди! Если ты решила вернуться к Бики — возвращайся. Из Хельсинки, кстати, это будет сделать намного проще. Ты знаешь, как звонить ему в Лондон?

— То есть ты не против? — глаза Нади наполняются слезами.

Это слезы облегчения. И мне вдруг тоже становится легко. Большая-пребольшая проблема решилась сама собой. Ну, точнее, частично ее решил я. А частично — все тот же пресловутый фатум.

Мы прощаемся у стойки регистрации.

— До свидания, Артем.

— Прощай, Надя!

Она берет Нелю за руку. Артемка выворачивается, подбегает ко мне, протягивает ручонку.

— До свидания, дядя А-тем! Мы едем к папе!

Я со всей серьезностью пожимаю теплую ладошку.

— До свидания, тезка! Передавай папе привет.

Надя улыбается. Девушка в темно-синей форме лишенным эмоций голосом торопит ее:

— Женщина, проходите на посадку!

Я поднимаю руку в прощальном жесте. Все, эта часть моей жизни завершена.

Стою у окна на четвертом этаже аэропорта, провожаю глазами взлетающий самолет. Когда он исчезает за серыми облаками, спускаюсь вниз, захожу в туалет. Морщусь от сильного запаха хлорки, жду у писсуара, когда освободится раковина. Люди входят, выходят. Никто ни на кого не обращает внимания.

Достаю из внутреннего кармана припасенные еще в Москве станок, тюбик крема для бритья и помазок. Смотрю на отражение в зеркале. Прощай, борода. Ты свое отслужила.

Избавляюсь от растительности на лице. Захожу в кабинку. Норковую шапку оставляю на сливном бачке — кому-то будет подарок. Выворачиваю пуховик, отстегиваю длинные полы и ногой утрамбовываю их в мусорную корзину. Натягиваю на голову вязаную шапочку с лихой надписью «Go!».

Ловлю себя на мысли, что действую, как заправский шпион из фильма. Хотя… в сущности, я и есть агент, только не иностранной разведки, а серебряной фигурки, висящей у меня на шее. Чужой человек в чужой стране. Вспоминаю, что видел на книжном развале в Москве незнакомую мне книгу Хайнлайна, чьих «Пасынков Вселенной» в журнале «Вокруг света» мы в старших классах зачитывали до дыр. Зря не купил.

Ладно, к черту лирику. Менты и люди Галимого будут искать мрачного бородача в синем пуховике и меховой шапке. А его уже нет. Есть гладко выбритый, молодой, спортивный парень в серой дутой куртке. Он-то и поедет в Москву — навстречу новой жизни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проходная пешка

Железнодорожный вокзал в Казани — старое здание из красного кирпича, построенное в разухабистом купеческом стиле. Башенки, окошечки, арочки, карнизики. Музей кирпичной кладки.

Народу полно, а билетов на Москву нет. Никаких. Очередь у касс негодует. Полная женщина в песцовой шубе высоким голосом кричит о мафии, которая все скупила. Ей поддакивает тощий мужичонка в очках. Негодование распространяется в толпе, как огонь по сухой траве. По общему настрою понятно — попахивает бессмысленным и беспощадным пассажирским бунтом.

Одинокий милиционер у дверей начинает нервничать. Появляется дежурный по вокзалу. Звучат обычные в такой ситуации слова про «напряженный пассажиропоток» и «все уедете, граждане, не волнуйтесь».

Ага, уедете… Когда на горе свистнут. А мне надо сегодня, сейчас. Дело к вечеру. Ночевать негде. Зря я не полетел на самолете. С другой стороны, куда бы я дел оружие — трофейный «Макаров» и ТТ, который так и не нашел времени выбросить? Да, от старого ствола надо избавляться. Но это потом. А сейчас во что бы то ни стало необходимо сесть на поезд. Любой — скорый, пассажирский, прямой, проходящий…

Выбираюсь из возмущенной толпы, где каждый что-то говорит или кричит, но никто никого не слушает, на перрон. Первая платформа пуста, на второй стоит какой-то состав. Бывшая когда-то белой, а теперь покрытая копотью табличка на ближайшем — седьмом — вагоне извещает: «Тында-Москва». У открытой двери вагона топчутся, посмеиваясь, две проводницы. Обе в возрасте, за пятьдесят, форменные шапочки одеты с кокетливой небрежностью. Все ясно. Железнодорожные зубры, точнее зубрихи. В штабном вагоне только такие и ездят.

Подхожу.

— Здрассте. Мне очень нужно в Москву. За ценой не постоим.

Они замолкают, оценивающе разглядывают меня, прикидывая перспективы.

— В СВ есть одно место, — наконец роняет та, что постарше.

— Годится.

Проводницы переглядываются. Они явно не ожидали, что я соглашусь.

— Это будет стоить… — и старшая называет цену.

Ого! От самолета отличается совсем чуть-чуть. Ну да сейчас мне не до экономии. Достаю деньги.

— Пятое купе, — женщина кивает на вагон. — Через минуту отправляемся.

Полученные купюры в ее руках исчезают мгновенно и неизвестно куда. Акопян в юбке да и только.

В вагоне пахнет кофе и пылью. Ковровая дорожка на полу, зеленые занавесочки, чьи-то дети балуются с откидными сидениями. Вот и мое купе. Отодвигаю дверь. Попутчик читает газету «Коммерсантъ». Наверное, какой-нибудь новый русский — так, по-моему, теперь называют коммерсантов. Я вижу только его ноги, обутые в теплые войлочные тапочки. Судя по всему, он вошел незадолго до меня — на воротнике черного пальто, висящего на вешалке, еще не высохли капельки воды от растаявших снежинок.

Здороваюсь, запихиваю сумку под полку, снимаю куртку. В купе тепло, даже жарко. Состав трогается. За окном проплывают вокзальные огни, доносится невнятный голос дикторши, объявляющей, что наш поезд отправился в путь.

— Таки мир полон идьетов! — сообщает мне из-за газеты попутчик подозрительно знакомым