Демонхаус - Софи Баунт

моего мозга, будто муравьи, грызут их и сводят с ума. Только где искать ответы?

Бесчувственный внимательный взгляд Волаглиона заставляет меня вздрогнуть на стуле и задышать чаще. Демон поднимается из подвала в гостиную, где я сижу у окна, и скрывается на втором этаже, неотделимый от своего хвоста в виде Алисы и Эмилии. О, как же без Эмили… теперь она живет здесь. Просто я игнорирую это обстоятельство, потому как видеть не могу эту тварь. Иларий же нужен мне до пены изо рта, однако вернуть его не удается, а Алиса хуже, чем безвольная кукла, она не станет мне помогать. Что она, что Рон – два немых бревна, сломленные и напуганные.

Ладно. Если Иларий не хочет вылезать, а Алиса хочет молчать, пусть молчит. Все равно плана по спасению пока не существует. Пока? Или наверняка?

Проклятый случай!

Что мне делать?!

Некоторое время я задумчиво разглядываю след от ножа на поверхности маленького кухонного стола, который стабильно углублял Рон: в дни, когда ему было особенно тяжело, он любил сидеть на этом стуле и ковыряться лезвием в одной и той же дырке, так что дерево пробито уже почти наполовину. Постучав пальцами по столу, я замечаю засохший бисквит рядом с печью, его приготовила… Инга… перед смертью. Она не успела покрыть торт глазурью, и пакет с розовой начинкой так и лежит на полу – упал, когда Волаглион уничтожил настоящее тело Инги, и душа девушки, существовавшая в материальной форме, телепортировалась в подвал, где и была уничтожена навсегда…

Внезапно перед моими глазами всплывает образ ее миниатюрной фигуры, серых глаз и черных волос. Хрупкая. Маленькая. В любимом голубом платье или бархатной розовой пижаме, с голоском певчей птички – почему я не вспоминал о ней с того дня? Видимо, разум заблокировал факт, что Инги больше нет. Слишком много боли. В голове уже нет места для мыслей об очередных ударах судьбы, а тем более для осмысления, так что моя бывшая невеста была забыта, как утренний сон (существовала ли?).

О, так не пойдет! Иллюзиями я жить не буду. Инга погибла. Она стерта, нет, уничтожена! И виноват – я. Она пришла в дом сорок семь за мной. Моя вина не имеет границ.

Я поднимаюсь со стула и подхожу к торту на столешнице, поднимаю тюбик с розовым кремом. Инга часто писала на тортах какую-нибудь банальщину, вроде «улыбнись» или «люблю». Я беру тюбик и вывожу на торте – «прости».

После чего запускаю торт в окно. На стекле остается жирный розовый след, бисквит хлопается на подоконник.

Я закрываю лицо рукой и скатываюсь по тумбе на кафель… чувствую, что пальцы становятся влажными от слез, и корю себя за эту слабость, ведь даже Виса и Рон, над которыми Волаглион зверски издевается, не плачут… но я не они. Я плохо контролирую эмоции. Да и что плохого в слезах? Я редко их лью. Мои слезы – это эмоции души, а ее тайны мы всегда бережно храним, потому мне и не хочется, чтобы кто-то их видел, это нечто слишком личное.

Я один. Скоро меня не станет. Будущее нельзя вообразить. Надежды нет. У меня нет ни одной ниточки, за которую можно ухватиться. В какой-то момент, потратив все моральные ресурсы, которые у меня остались, я вытираю лицо своей черной кофтой и поднимаюсь на ноги, спускаюсь в подвал. В комнате с Висой и Роном я беру увесистый тесак из арсенала демона. Парни провожают меня удивленными взглядами. Скорее всего, они решили, что я спятил и хочу наброситься на Волаглиона. Хочу, конечно. Невыносимо хочу. Но не сегодня.

На днях демон вселится в мое настоящее тело, и тогда я ничем и никому не смогу помочь, а я обещал Саре… я никогда ее не покину. И пока я сидел разбитый, ко мне пришла мысль, открывающая невиданные временные перспективы и тешащая мою гордость.

Я уничтожу… себя.

Сам.

Не один демон не получит мое тело.

Я останусь в доме сорок семь, останусь навсегда, только так я смогу защитить Сару и остальных.

Выбив ногой дверь, я захожу в ту самую комнату в подвале. Мое тело покрыто рунами, и краска блестит в полумраке.

Я встаю над самим собой и шепчу:

– Прости, родной. Сегодня любовь к другим должна перебороть любовь к себе. Так уж вышло.

Я размахиваюсь.

Тесак со свистом разрезает воздух, опускаясь на мою шею.

Часть третья

Лимб

И отвечал Вергилий: «Лишены

Они надежды; скованы их руки.

В их настоящем скорби так сильны,

Что худшей доле, большему мученью

Они всегда завидовать должны.

Мир их забыл – и нет конца забвенью:

Их не щадят, но также не казнят,

Приговоривши к вечному презренью.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Глава 41

Тайна трех могил

– Не смей!

Отчего-то я лечу на пол, а точнее, из-за кого-то, повисшего на шее.

Иларий?

Он оттолкнул меня, когда тесак был у самой цели, еще секунда – и мое тело осталось бы без головы, но нет… тесак со скрежетом улетел в другой конец комнаты.

– Не мешай! – ору я и скидываю Илария, придавливаю его к полу, однако парень цепляется за меня и не дает доползти до орудия самоубийства.

– Ты не сдашься! – кричит он мне на ухо.

– Я уже сдался!

– А как же Сара? – воет он. – Как же мы?

– Это ради вас! – кричу я. – Чтобы остаться в доме! Если уничтожить тело, моя душа останется, понимаешь?

– Ты идиот! – громко восклицает Иларий.

Я никогда не слышал оскорблений из его уст, потому ошеломленно приподнимаюсь и слезаю с парня в полном недоумении.

– Почему?

– Демон не оставит тебя в доме, а отправит за дверь! Навсегда! Пока ты здесь, есть шанс.

– Какой?! – рявкаю я.

– Виса! Он хотел изгнать демона, забыл? Он знает способ. Ты ведь тоже колдун. Может, он тебя научит заклинанию или ритуалу… не знаю. Поговори с ним. Надежда есть! Только не бросай нас, умоляю!

– Я не буду объединяться с этим уебищем!

– Твоя гордость важнее Сары, важнее спасения и всех нас?!

Иларий едва не плачет.

Я выдыхаю и падаю на спину. Усталый до изнеможения. Сердце вот-вот взорвется, не выдержав скорости собственных ударов. Мы с Иларием оба лежим на холодном бетоне, уставившись в потолок, и стараемся успокоиться.

– Спасибо, – благодарю я.

– Как ты додумался отрубить