Голоса - Борис Сергеевич Гречин

коллегами, которые высыпали в коридор, я молча оделся и сообщил им, что ухожу на факультет. Иван ответил, что с моего позволения объявляет тогда обеденный перерыв.

Ада и Марк стояли в коридоре напротив деканата и о чём-то яростно шептались. Прекратив их спор, я попросил девушку идти вместе со мной, энергично вошёл в деканат и задал вопрос: почему староста сорок первой группы не может получить на руки ведомость по предмету?

Секретарь некоторое время озадаченно нас рассматривала, переводя взгляд с меня на Аду и обратно, прежде чем нашлась:

«Видите ли, Андрей Михайлович, это с вашей кафедры поступила такая… просьба! Ангелина Марковна мне сказала, что группа переведена в разряд творческой лаборатории, поэтому сдаёт зачёты в особом порядке!»

Сказанное звучало очень странно, ведь первым зачётом, стоявшим у группы во вторник, была, как вы помните, «История цивилизаций» — предмет, который на нашем факультете читали педагоги другой кафедры. Как же наша кафедра могла распоряжаться судьбой чужих курсов? Я, конечно, озвучил свою мысль вслух, и секретарь — нестарая ещё и не сказать чтобы глупая женщина — честно призналась мне: она не знает, почему начальник одного структурного подразделения влез в дела другого, и что делать, тоже не знает!

Ожидаемо я спросил, на месте ли декан факультета, и, получив подтверждение, попросил о нас доложить. Через минуту нас пригласили в кабинет Яблонского.

Сергей Карлович почти радушным жестом предложил нам с Адой садиться. Я кратко рассказал о случившемся и, осмелев, прибавил: как же нам работать, если каждую ведомость группы сто сорок один мне придётся добывать с боем? Ни сил на это нет, ни просто времени: неумолимо приближается конец месяца и необходимость представить текст известного объёма, а мы ещё только на середине пути!

Яблонский покивал, задумчиво поджав губы.

«Да, нехорошо, нехорошо… — согласился он. — Только, помнится, уговор именно по этому предмету был, что зачёт группе поставят на основе конспектов занятий?»

«Конспекты у меня с собой!» — с живостью отозвалась Ада и, достав из своей большой чёрной сумки стопку тетрадей, положила их на стол. Видимо, успела собрать когда-то ещё раньше. Какая умница! Что ж, она была хорошей старостой своей группы, кто бы спорил…

Сергей Карлович, чуть подняв брови, взял самую первую тетрадку и неспешно перелистал её.

«Разумеется, это недоразумение, — пробормотал он, как бы отвечая на мой повисший в воздухе вопрос. — И Суворина, конечно, не имела права — что ещё за распоряжения в обход меня на моём факультете? Но причины лежат на поверхности, потому что разозлить человека несложно: все мы люди немолодые, слегка изношенные… Скажите, Альберта — вы же Альберта? Скажите, милочка: а что вам известно про этот новомодный студенческий рейтинг преподавателей? Не знаете ли вы паче чаяния, откуда у этой инициативы растут ноги?»

Ада густо покраснела.

«Конечно, знаю, Сергей Карлович, — ответила она сдавленным голосом. — Это я автор».

Что заставило её признаться сразу? Принципиальность, полагаю! Мужество, бесстрашие, неготовность стыдиться за то, что она считала хорошим и правильным.

«Вот как? — даже не очень удивился декан. — А я, признаться, и в прошлый четверг, когда собрал старост четвёртого курса, что-то такое от вас почувствовал, некие флюиды… И, уж если речь зашла про тот день, позвольте спросить: «демонстрацию» — тоже вы организовали?»

Ада кивнула. Краска уже отхлынула от её лица, теперь она была бледней обычного. Левую ладонь девушка сжала в кулак и обхватила её правой. Жест не укрылся от Яблонского, который заметил почти добродушно:

«Что это вы, милая моя: будто к пыткам готовитесь! Полно, я не дознаватель Гестапо! Давайте-ка договоримся с вами на будущее! Я вам даю честное слово старого человека, что всё с зачётами и экзаменами вашей группы в эту сессию будет в порядке — если и вы со своей стороны воздержитесь от публичных жестов, от всяких, знаете, «акций»! Подумайте сами: ещё один шаг — и вы, пожалуй, начнёте окна бить, а люди их стеклили, трудились — нехорошо! Про защиту дипломов, увы, такого ручательства дать вам не могу. То есть могу обещать, что напишу отдельное распоряжение, которое позволит вашей группе защищать дипломы в форме творческой работы — но внимание к сделанному вами будет повышенным, вопросы со стороны педагогов выпускающей кафедры, возможно, пристрастными. А я, по собственным ощущениям, — «хромая утка»: уже в июне на моё место, как говорят, придёт другой человек. Итак, мой голос на защите будет слаб, высоких оценок вашего творчества гарантировать нельзя, и, боюсь, надежды на «красный диплом», если они имелись у вас или ваших товарищей, придётся похоронить. Однако весеннюю сессию ваша группа закроет — если вы не нарушите вашу часть этого джентльменского соглашения. Что, уговор?»

Девушка — это было видно по ней — напряжённо думала. Новый «уговор», сообразил я, рушит её планы, выбивая из рук если не все орудия борьбы с Бугориным, то хотя бы половину. Ведь заведующий кафедрой никакого «рейтинга» не боится, он в качестве администратора боится именно скандала! Обещание «не шуметь» лишает Аду одной из возможностей воспрепятствовать тому, чтобы во главе факультета стал любитель хватать девочек за руки, а отказ от такого обещания приведёт к тому, что по её вине пострадает её группа. Ужасный выбор!

Девушка наконец выдохнула.

«Сергей Карлович, это честно, — пробормотала она. — И да, я попробую не допустить «демонстраций». А если всё-таки они начнутся, то — мы сами виноваты! Вы нас предупредили».

Декан, слабо улыбаясь, протянул ей руку для рукопожатия, и наш «Керенский» осторожно пожал эту руку.

«Ступайте с Богом, — предложил Яблонский. — За вашими зачётами я присмотрю. Оценки за экзамены по предметам Андрея Михайловича выставит он сам, а оценки по предмету Владимира Викторовича, думаю, будет справедливо рассчитать, исходя из среднего балла. Идите, идите! А вашего ненаглядного доцента я, если позволите, ещё задержу».

[20]

— После ухода старосты группы сто сорок один мы немного помолчали, — вспоминал Могилёв. — Декан перебрал пальцами по столешнице. Протяжно вздохнул.

«Что же вы, батенька, творите?» — спросил он усталым голосом, не глядя на меня.

«Я творю?» — поразился я.

«Ну, а кто же? В вашем ведь питомнике произросло сие пречудное дерево!»

«Я, Сергей Карлович, — традиционалист, консерватор и большой недруг всех и всяческих революций! Я её, по сути, отговаривал от учреждения этого глупого рейтинга!» — запротестовал ваш покорный слуга.

«Верю, верю, что же… — согласился Яблонский. — Последний наш царь, роль которого вы, как сами рассказывали, на себя приняли, тоже ведь был консерватором — а поглядите, не удержал поводьев, не удержал… Или — ещё