Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

сказать, они потребуют девятьсот фунтов? – спросил Робартс, вставая и с гневом глядя Соуэрби в лицо.

– Боюсь, что да, – ответил тот. – Я решил сразу сказать вам худшее, чтобы мы продумали дальнейшие шаги.

– Я ничего сделать не могу и не буду, – сказал Робартс. – Пусть делают всё, что хотят, – всё, что позволит им закон.

Он подумал про Фанни и детей, про Люси, отказавшую из гордости лорду Лофтону, и отвернулся от жестокого светского человека, чтобы тот не увидел слезы в его глазах.

– Но, Марк, дорогой мой… – начал Соуэрби, надеясь на вкрадчивую силу своего голоса.

Робартс не стал его слушать.

– Мистер Соуэрби, – начал он, пытаясь изобразить спокойствие, хотя чувства выдавали себя в каждом слоге, – мне думается, что вы меня ограбили. Что я был глупцом и хуже, чем глупцом, мне известно, но… но… но я считал ваше положение в обществе достаточным ручательством, что со мной так не поступят.

Мистер Соуэрби отнюдь не был бесчувственным, и слова эти ранили его очень больно, тем более что он не мог в ответ разыграть возмущение. Да, он ограбил друга и при всем своем быстром уме не мог измыслить, как представить это в другом свете.

– Робартс, – сказал он, – говорите что угодно, я не обижусь.

– Кому важна ваша обида? – сказал священник, в ярости поворачиваясь к нему. – Страшно обидеть джентльмена, страшно обидеть честного человека. Ваша обида!

Он дважды прошелся через всю комнату; Соуэрби тем временем остался сидеть на прежнем месте.

– Не знаю, задумались ли вы хоть раз о моей жене и детях, когда замышляли меня погубить!

И он снова прошелся по комнате.

– Надеюсь, вы скоро остынете и мы сумеем поговорить, как уладить дело.

– Нет, я не стану ничего улаживать. Вы говорите, ваши друзья требуют немедленно оплатить мои векселя на девятьсот фунтов. Вы ответите перед судом, сколько из этих денег я получил. Вы знаете, что я не держал в руках и единого шиллинга. Я не стану ничего улаживать. Вот я, вот мой дом. Пусть делают что хотят.

– Но, Марк…

– Обращайтесь ко мне по фамилии, сэр, и не стройте из себя моего приятеля! Каким я был дураком, когда позволил мошеннику втереться ко мне в доверие!

Соуэрби почти опешил. Он всегда знал Робартса за джентльмена смелого, открытого, великодушного, готового постоять за себя и не склонного скрывать свои мысли, однако не ждал от него ни такого потока негодования, ни такого бурного гнева.

– Робартс, если вы будете употреблять подобные выражения, я вынужден буду уйти.

– Сделайте милость. Уходите. Вы приехали с поручением от людей, которые вымогают у меня девятьсот фунтов. Ваша роль исполнена, вы передали что велено. Думаю, теперь вам лучше вернуться к ним. А мне нужно время приготовить мою жену к ожидающему ее несчастью.

– Робартс, вы когда-нибудь раскаетесь в своих жестоких словах.

– Хотел бы я знать, раскаетесь ли вы когда-нибудь в своих жестоких поступках, или для вас это все шутки.

– Я полностью разорен, – сказал Соуэрби. – У меня отнимут все – положение в обществе, родовое поместье, отцовский дом, место в парламенте, право жить среди соотечественников, да вообще где бы то ни было, – но все это угнетает меня меньше того несчастья, которое я на вас навлек.

Тут Соуэрби в свою очередь отвернулся и утер неподдельные слезы.

Робартс по-прежнему ходил по комнате, но после этих слов уже не мог продолжать свои упреки. Так бывает всегда. Достаточно обрушить поношения на собственную голову, чтобы остановить поношения других – на какое-то время. Соуэрби, не размышляя, это почувствовал и сразу увидел возможность продолжить разговор.

– Вы несправедливы, когда говорите, будто я не хочу вас спасти. Только ради этой надежды я и приехал.

– И в чем же надежда? Полагаю, в том, чтобы я подписал еще дюжину векселей.

– Не дюжину, а только один возобновленный вексель на…

– Послушайте, мистер Соуэрби. Ни за что на свете я не подпишу ни одного нового векселя. Я был очень слаб и стыжусь своей слабости, но, надеюсь, столько силы у меня осталось. Я был беспутным и стыжусь своего беспутства, но, надеюсь, столько совести я сохранил. Никогда не подпишу я нового векселя, ни ради вас, ни даже ради себя.

– Но, Робартс, в ваших нынешних обстоятельствах это безумие.

– Значит, я буду безумцем.

– Вы виделись с Форрестом? Думаю, если вы поговорите с ним, все можно будет уладить.

– Я уже должен мистеру Форресту сто тридцать фунтов, которые занял, когда вы требовали деньги за лошадь, и не стану увеличивать долг. Каким я был дураком! Вы, возможно, не помните, но, когда я соглашался купить лошадь, моя плата должна была стать взносом в погашение векселя.

– Я помню, но объясню вам, как все получилось.

– Не важно. Это все было одно.

– Но выслушайте меня. Думаю, вы мне посочувствуете, если узнаете, через что я прошел. Даю слово чести, что я не намеревался просить у вас денег, когда вы забрали лошадь. Однако вы помните, как Лофтон пришел к вам в лондонскую гостиницу вне себя из-за векселя.

– Знаю, что ко мне он был очень несправедлив.

– Да, но это ничего не меняет. Он был в такой ярости, что собирался разгласить все дело, и я сразу понял, как это будет нехорошо для вас, учитывая, что вы как раз перед тем приняли барчестерскую пребенду.

Тут несчастный пребендарий скривился, как от сильной боли.

– Я перевернул небо и землю, чтобы добыть тот вексель. Эти стервятники вцепились в него когтями, как только поняли, насколько он для меня важен. Чтобы его вызволить, мне пришлось поднять цену выше ста фунтов, хотя по нему давно было уплачено до последнего шиллинга. Никаких денег я в своей жизни так не хотел, как эти сто двадцать фунтов, и клянусь надеждой на спасение души, я искал их ради вас. Мне Лофтон повредить не мог.

– Но вы ему сказали, что выкупили вексель за двадцать пять фунтов.

– Да, я вынужден был так ему сказать, чтобы не выдать, как мне это важно. И сами понимаете, что я не мог тогда объяснить вам обоим всё. Вы бы с негодованием отказались от пребенды.

О, если бы он от нее отказался! Как же Марк жалел, что не сделал этого тогда! В такое болото отчаяния он забрел из-за собственной глупости в Гатерумском замке! Неужели за эту глупость он заплатит почти полным разорением? К тому же ему было худо от бесконечной лжи. Душа содрогалась от грязи, в которую его втянули. Он спутался с худшими отбросами человечества, и скоро утренние