Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

к нему силой, то сами знаете, что будет. Если он разозлится на вас, то не по моей вине. Ничего, сказанное вами в таком тоне, не дойдет до ушей герцога, как не доходило сказанное другими.

– Я поручу это дело моему стряпчему. – И мистер Соуэрби, взяв шляпу, без единого слова вышел из комнаты.

Мы не знаем, каковы будут вечные муки тех, кого осудят на последнем суде, но, думаю, нельзя измыслить кару ужаснее памяти о том, как сам себя погубил. День за днем вспоминать, что состязание проиграно раз и навсегда, что последний шанс потрачен зазря, что пришел конец, а с ним позор, презрение и ненависть к себе – позор, который не искупишь, презрение, которое не смоешь, и ненависть к себе, которая будет грызть вечно, – можно ли вообразить что-нибудь страшнее?

Мистеру Соуэрби было пятьдесят, он много всего получил в жизни и сейчас, идя по Саут-Одли-стрит, невольно размышлял, как распорядился своими дарами. Еще в молодости он стал владельцем прекрасного имения; он был наделен более чем обычным умом, отменным здоровьем и умением отличать добро от зла – и до чего сумел себя довести!

А Фодергилл представил все в таком неумолимо ясном свете! Мистеру Соуэрби сообщили, что его надо уничтожить – прихлопнуть поскорей, выбросить с глаз долой и забыть навсегда, – ничуть не смягчая истину, не пряча ее в обтекаемых фразах. «Вы получили свой пирог и съели его – съели с жадностью. Вам этого мало? Хотите съесть один пирог дважды? Хотите множество пирогов, один за другим? Нет, мой друг. Ваши желания противозаконны, и мы, имеющие над вами власть, не станем их слушать. Будьте добры исчезнуть. Сейчас мы сметем вас в помойную яму, а вы уж, пожалуйста, помолчите. Все, что было в вас ценного, исчезло; позвольте сказать, что теперь вы – сор». И безжалостная метла сметает сор в бездну.

А самое грустное, что человек, умерь он свою жадность, мог бы съесть пирог и сберечь его, да в придачу пирог показался бы ему вдвое вкусней, чем ненасытной глотке, проглотившей все в один миг. Пироги в нашей жизни растут, когда от них отъедают, если только едок не слишком прожорлив. Обо всем этом мистер Соуэрби с тяжелым сердцем размышлял, идя прочь от конторы господ Гемпшена и Гейзби.

Он собирался от мистера Фодергилла пойти в парламент, но чувствовал, что не может сейчас показаться людям на глаза. А завтра рано утром он думал съездить в Барчестер – всего на несколько часов, принять меры по поводу векселя, подписанного для него мистером Робартсом. Векселю этому – второму – пришел срок, и Тозер уже приходил о нем поговорить.

– Ничего поделать не могу, мистер Соуэрби, – сказал Тозер. – Я тот вексель, почитай, и в руках не держал, он сразу отправился к Тому Тозеру, вы это знаете не хуже меня.

Всякий раз, как Тозер поминал своего брата Тома, мистер Соуэрби знал, что призывают семерых бесов, злейших первого. Мистер Соуэрби и впрямь питал почти искреннюю приязнь к бедному священнику, которого втянул в неприятности, и охотно спас бы того из когтей Тозера, если бы получилось. Мистер Форрест в Барчестерском банке, возможно, согласится оплатить последний пятисотфунтовый вексель от имени мистера Робартса – но только мистеру Соуэрби надо съездить туда и самому обо всем позаботиться. Насчет другого векселя – первого, на меньшую сумму, – мистер Соуэрби почти не сомневался, что Тозер пока будет о нем молчать.

Таковы были планы мистера Соуэрби на ближайшие два дня, но что ему было до Робартса или до кого-либо другого, когда его самого должны были вот-вот смести в бездну?

В таком настроении он прошел по Саут-Одли-стрит, пересек Гровенор-сквер и почти машинально двинулся по Грин-стрит. В дальнем конце Грин-стрит, ближе к Парк-лейн, жили мистер и миссис Гарольд Смит.

Глава XXVIII. Доктор Торн

Когда мисс Данстейбл встретила в Гатерумском замке своих друзей Грешемов – молодого Фрэнка Грешема и его жену, – она тотчас спросила про доктора Торна, дядю миссис Грешем. Доктор Торн был старый холостяк, которому мисс Данстейбл весьма доверяла и как человеку, и как врачу. Не то чтобы она когда-нибудь поручала его заботам свои телесные недуги – для этих целей у нее был личный медик, доктор Изимен, к тому же, надо добавить, мисс Данстейбл редко страдала телесными недугами, требующими врачебной заботы. Однако среди друзей она всегда отзывалась о нем как о человеке на редкость знающем и рассудительном, а раз или два обращалась к нему за советом в важных делах и поступала, как он сказал. Доктор Торн не привык к лондонскому свету, он не держал дома в столице и вообще редко ее посещал, однако мисс Данстейбл познакомилась с ним в Грешемсбери, и там некоторое время назад они сошлись довольно коротко. Сейчас он остановился в доме племянницы, миссис Грешем, но в город приехал по настоянию мисс Данстейбл. Та хотела получить его совет, и доктор, сдавшись на уговоры племянницы, приехал в Лондон и этот совет дал.

Дело, из-за которого доктора Торна оторвали от грешемсберийских больных и, главное, от всегда недужной леди Арабеллы Грешем, за сына которой вышла его племянница, касалось неких крупных сумм. Можно было бы предположить, что мнение доктора Торна по такому поводу не слишком ценно. Он плохо разбирался даже в собственных денежных делах, ничего не знал о рынке акций и стоимости земли. Однако мисс Данстейбл привыкла поступать по-своему и высказывала желания, не трудясь их объяснить.

– Дорогая моя, – сказала она молодой миссис Грешем, – если ваш дядя не приедет в Лондон сейчас, когда мне это так важно, я сочту его медведем и дикарем. И точно никогда больше не стану говорить с ним… и с Фрэнком… и с вами, так что уж постарайтесь все устроить.

Миссис Грешем вряд ли приняла угрозу за чистую монету. Мисс Данстейбл обычно выражалась сильно, и все близкие знакомые, как правило, понимали, когда она прибегает к фигурам речи. В данном случае она и не угрожала вовсе, и тем не менее миссис Грешем употребила все влияние, чтобы вытащить бедного доктора в столицу.

– К тому же, – добавила мисс Данстейбл, – я непременно хочу залучить доктора на мой conversazione, и, если он не приедет сам, я привезу его силой. Я должна во что бы то ни стало затмить мою дорогую приятельницу миссис Прауди, а значит, мне надо собрать весь свет!

В итоге доктор приехал в Лондон и прожил в доме племянницы на Портман-сквер почти неделю – к величайшему негодованию леди Арабеллы, убежденной, что