Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

называл экивоками. Но я тебе скажу, Фанни, я не сдамся. Я либо убью себя, либо справлюсь. Мне так стыдно, что я ради уважения к себе должна победить в этой битве.

– В какой битве, душа моя?

– В этой. Сейчас, сию минуту я не могла бы увидеться с лордом Лофтоном. Подойди он к воротам, я бы сбежала, как напуганная курица, и я бы не смела выйти из дома, если бы знала, что он в приходе.

– Не понимаю почему, ведь я уверена, ты никак себя не выдала.

– Я-то не выдала, у меня хватило лживости и лицемерия. Но, милая моя Фанни, ты не знаешь и половины. И незачем тебе знать.

– Но ты вроде бы сказала, что между вами ничего не было.

– Неужели? Тебе я не сказала ни единого слова неправды. Я сказала, он не говорил ничего такого, в чем его можно упрекнуть. Ведь нельзя же упрекать… Но не важно. Я скажу тебе, что собираюсь делать. Я об этом думала всю прошлую неделю… только надо прежде сказать Марку.

– Я бы на твоем месте рассказала ему все.

– Только не Марку! Фанни, если ты ему расскажешь, я никогда, никогда больше с тобой не заговорю. Неужели ты так поступишь… после того, как я открыла тебе все свое сердце?

Миссис Робартс вынуждена была объяснить, что сама она ничего Марку говорить не собиралась, а потом и поклясться, что она ничего не скажет без твердого разрешения Люси.

– Я думаю уйти в сестринство. Ты ведь знаешь про них?

Миссис Робартс заверила, что знает очень хорошо.

– Год назад я бы сказала, что я – последняя девушка в Англии, которая выберет такую жизнь, но теперь думаю, для меня это лучше всего. Там я буду себя бичевать или морить голодом и так верну свои рассудок и душу.

– Душу, Люси? – в ужасе переспросила миссис Робартс.

– Ладно, сердце, если тебе так больше нравится, только мне противно говорить о сердцах. Мне мое нисколько не нужно, я бы его отдала – тому лощеному молодому лорду или любому другому, – чтобы снова читать, говорить, гулять, спать и есть и не чувствовать все время, что мне плохо здесь… здесь… вот здесь… – Она с жаром прижала руку к груди. – Что со мной, Фанни? Почему я так слаба, что не могу выйти на прогулку? Почему не могу сосредоточиться на книге даже и на минуту? Почему не могу написать две фразы подряд? Почему каждый съеденный кусок встает у меня в горле? Как ты думаешь, Фанни, дело в его ногах или в его титуле?

Несмотря на все свое глубокое огорчение, миссис Робартс невольно улыбнулась. И впрямь, даже во взгляде Люси то и дело прогладывало веселье. Она так умело разыгрывала иронию, так ловко подтрунивала над собой!

– Смейся надо мной, Фанни, – сказала она. – Это вернее всего меня вылечит. Самое надежное средство, если не считать голода и плетки. А теперь скажи, какая я дурочка, что влюбилась в мужчину, потому что он лорд и хорош собой!

– Но причины же не в этом. У лорда Лофтона много других хороших сторон, и, раз уж мы об этом заговорили, должна сказать, неудивительно, что ты его полюбила, только…

– Что только? Говори прямо. Не бойся обидеть меня упреками.

– Только я думала, ты слишком осторожна, чтобы… чтобы испытывать чувства к джентльмену, пока он не выкажет чувств к тебе.

– Осторожна! Да, да, это самое правильное слово. Только осторожным следовало быть ему. Он должен был окружить себя стражей. Осторожна! А разве я не была осторожной, пока вы меня туда не вытащили? Я что, хотела туда идти? И разве я не сидела там в уголке, как последняя дурочка, думая, что мне место не с господами, а на кухне со слугами? Леди Лофтон – она меня вытащила, а потом предостерегла, а потом… потом… Почему все должно быть по желанию леди Лофтон? Почему меня всегда приносят ей в жертву? Я не хотела знать леди Лофтон или кого-нибудь из ее семьи.

– Мне кажется, тебе не за что винить леди Лофтон, да и кого-либо еще.

– Конечно, я сама во всем виновата. Впрочем, Фанни, снова и снова перебирая жизнь день за днем, я не могу понять, где сделала первый неверный шаг. Один дурной поступок я совершила и о нем единственном не жалею.

– Что ты сделала, Люси?

– Я ему солгала.

Миссис Робартс решительно ничего не понимала и оттого чувствовала, что не может дать дружеский или сестринский совет. Люси в самом начале сказала (по крайней мере, так миссис Робартс поняла), что между ней и лордом Лофтоном не было ничего, кроме самых малозначительных слов. Теперь она обвиняет себя во лжи, более того, говорит, будто ложь – единственное, в чем она не раскаивается!

– Надеюсь, что нет, – сказала миссис Робартс. – Это совершенно на тебя не похоже.

– Но я солгала, и заговори он опять, как тогда, солгала бы снова. Иначе бы все на меня ополчились, и ты тоже. Милая Фанни, как бы ты на меня смотрела, если бы я тебя рассердила?

– Ты не можешь меня рассердить, Люси.

– Но если бы я сказала ему правду, ты бы рассердилась, верно? Скажи мне. Нет, Фанни, можешь не говорить. Я солгала ему не из страха перед тобой и даже не из страха перед ней, хотя, видит Бог, ее ледяное презрение было бы невыносимо.

– Я тебя не понимаю, Люси. Что за правду или неправду ты могла ему сказать, если, как ты говоришь, между вами были только самые обычные разговоры?

Люси встала с дивана и дважды прошла через всю комнату. Миссис Робартс смотрела на нее с естественным любопытством – женским, чуть не сказал я, но вернее будет сказать, человеческим, – и, более того, с искренней любовью и тревогой. Она сидела молча, не сводя с Люси глаз.

– Я так говорила? – произнесла Люси наконец. – Нет, Фанни, ты неправильно меня поняла. Я такого не говорила. Ах да, про корову и собаку. И все это правда. Тогда я говорила о ласковых словах той поры, когда я становилась дурочкой. С тех пор он сказал много больше.

– Что еще он сказал?

– Сердце мое рвется тебе рассказать, если бы только я твердо могла на тебя положиться. – Люси упала на колени у ног миссис Робартс и, подняв лицо, улыбнулась сквозь слезы. – Я правда хочу сказать тебе все, но не знаю тебя пока, не знаю, насколько ты умеешь быть верной. Я умею быть верной, когда друг меня просит.