Это - Фай Гогс
Это – роман, который не ждал успеха, но неизбежно произвел фурор. Скандальный. Нахальный. Безбашенный. Он не просто вышел – он ворвался в мир, швырнув вызов всем и сразу. Его ненавидят. Его запрещают. Поговаривают, что его автор, известный в определённых кругах как Фай Гокс, отсиживается где-то на краю цивилизации. Именно там и родился его дебютный роман, который теперь боятся печатать и цензурировать – настолько он дерзок и едок. Вы не готовы к этой книге. Она слишком смешная, слишком злая и слишком умная. Она заставит вас хохотать и одновременно задыхаться от возмущения. Вы захотите её сжечь… а потом, скорее всего, купите второй экземпляр. Готовы рискнуть? Тогда открывайте. Если осмелитесь. Джо, двадцатипятилетний рекламщик из Нью-Йорка, получает предсмертное письмо от своей тети, в котором та уведомляет его, что собирается оставить все свое весьма крупное состояние своей воспитаннице Лидии, о которой тот ничего не знает. В письме содержится оговорка: наследство достанется Джо, если он докажет, что Лидия — ведьма. Задача, с которой сегодня справилась бы даже парочка третьеклассниц, вооруженных одной лишь верой в силу слез и взаимных исповедей, на поверку окажется куда сложнее. Герою не помогут ни трюки с раздваиванием, ни его верная «Беретта», ни запоздалое осознание глубокой экзистенциальной подоплеки происходящего. «Это» — роман, написанный в редком жанре онтологического триллера. Книга рекомендована к прочтению всем, кто стремится получить ответы на те самые, «вечные» вопросы: кем, когда, а главное — с какой целью была создана наша Вселенная? В большом искусстве Фай Гокс далеко не новичок. Многие годы он оттачивал писательское мастерство, с изумительной точностью воспроизводя литературный почерк своих более именитых собратьев по перу в их же финансовых документах. Результатом стало хоть и вынужденное, но вполне осознанное отшельничество автора в природных зонах, мало подходящих для этого в климатическом плане. Его дебютный роман — ярчайший образчик тюремного творчества. Он поставит читателя перед невероятно трудным выбором: проглатывать страницу за страницей, беззаботно хохоча над шутками, подчас вполне невинными, или остановиться, бережно закрыть потрепанный томик и глубоко задуматься: «А каким #@ №..%$#@??!» Увы, автор не успел насладиться успехом своего детища. Уже будучи тяжело больным, оставаясь прикованным к постели тюремной лечебницы для душевнобольных, он не уставал твердить: «А знаете, что самое паршивое? Написать чертов шедевр и видеть, как эта жалкая кучка имбецилов, так называемое "остальное человечество" продолжает не иметь об этом ни малейшего понятия!»
Внимание! Аудиокнига может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних прослушивание данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в аудиокниге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту pbn.book@gmail.com для удаления материала
Читать книгу "Это - Фай Гогс"
Каждому, кто посмеет ответить на этот вопрос утвердительно, мне придется напомнить о той искренней и неподдельной радости, которую мы все испытываем, когда читаем заголовки типа: „Обезображенное тело правозащитника извлекли из-под рухнувшего монумента!“; „Сожительница отрезала пенис у матери четверых детей!“; „У эко-активиста нашли холодильник, набитый стейками из человечины!“ Отсюда следует, что злость – один из самых распространенных подвидов чистосердечия. Ну а там, как мы все прекрасно понимаем, совсем уже недалеко и до добра!
И потом: уж кому как не вам, никем не уважаемым недочитателям, на краткий миг вырванным мною из сырой могилы несубстанциональности, должно быть понятно, что эта презренная жизнь, которая в самом лучшем случае обернулась бы для вас очередной заведомо провальной попыткой разделить ипотеку с парнем вроде меня, однажды может так же внезапно и оборваться – как только что оборвалась жизнь этого шмеля, оставившего несмываемый желто-коричневый след на лобовом стекле машины моей сводной сестры Франчески? А раз так, то может быть вместо того, чтобы копаться в вопросах, на которые не ответил бы и царь Соломон, вам следует заранее подготовить себя к вашему последнему выдоху?
Ибо я собираюсь открыть вам одну тайну: не имеет значения, по какой именно причине вам не удастся сделать очередной вдох – будь то аневризма, терпеливо ожидающая, пока ваше лицо не окажется в двух дюймах от вами же заблеванной кучи дерьма в сортире на заправке в Уичито, или шальной выстрел копа, которому в каждом направленном на него пальце мерещится отверстие под пулю сорок пятого калибра. Важно лишь, чтобы умирая, вам не пришлось сожалеть о трусливо упущенных шансах совершить поступок, способный заинтересовать хоть кого-нибудь кроме вашего двоедушного терьера – прокатиться за рулем тачки со змеиным названием, заняться любовью с убийственно прекрасной женщиной или процедить, надменно глядя в глаза всесильному тирану: „Не торопись, приятель, у тебя еще целых две секунды!“
Напрасно вы сейчас ломаете голову, как бы половчее мне возразить. Всю работу за вас давно уже проделали миллионы лодырей, которые днями напролет отираются в чатах, непонятно зачем стремясь завоевать авторитет среди тех, кто никогда не заплатит им за это ни гроша. Насколько я понимаю, все они мечтают произвести некую магическую формулу, оспорить которую не взялся бы ни один из их безымянных критиков; короткий, но всеобъемлющий постулат, вмещающий в себя абсолютно все, что следует знать о мире вокруг нас.
Что ж, если такой и существует, то вот он: смерть неминуемо уравняет героя и труса, скупца и филантропа, жертву и палача, ловеласа и евнуха, мудреца и того поляка по имени Кшиштоф Азнинский, который в один прекрасный день взял и начисто отхватил себе голову бензопилой просто, чтобы доказать своим друзьям: „А вот мне не слабо!“[45]
Да, все это так, и смерть в конечном счете гарантированно обесценит все ваши достижения и победы. Но скажите мне, положа руку на сердце – или что там и куда в вашем призрачном мире кладут, когда предполагается, что лжи в ваших словах будет чуть меньше обычного – разве тот ужас, что вы испытываете, думая о смерти, не обесценивает и всю вашу жизнь? О чем вообще можно рассуждать, если только единицы из вас готовы набраться смелости и подойти к незнакомой красотке в баре? Не из-за страха ли, что она сумеет разглядеть этот страх в ваших глазах, и в ее ответном взгляде вы увидите приговор личине розовощекого сибарита, кое-как слепленной вами из медийных клише и подростковых упований исключительно ради того, чтобы похоронить где-то глубоко внутри себя непереносимую боль потери, одиночества и безысходности?
Именно так страх порождает новые страхи, как отражения порождают новые отражения в финальной сцене жеманного слэшера, снятой в зеркальной комнате. И разве уступая этому страху вы не умираете раз за разом, постепенно переставая ценить жизнь – единственный дар, ради которого вам не пришлось полировать языком промежности у всех чертей из всех девяти кругов преисподней, день за днем утрачивая волю, самообладание и гордость и медленно, но неотвратимо превращаясь в ошметки бесформенной цитоплазмы, обреченно повисшие на аморфном каркасе из похороненных надежд и безысходной тоски, пока настоящая смерть не окажется пустой формальностью, которая лишь закрепит печальный статус кво?
Так может, глупый поляк был вовсе не так уж и глуп? Может, и его глупость, и моя злость суть превратно истолкованная вами запредельная решимость превозмочь первобытный ужас перед небытием, истязающий нас еще с той далекой поры, когда одна крохотная трематода, не желая иметь ничего общего с теми своими сородичами, чьи амбиции ограничивались готовностью закончить свои бесславные дни во внутренностях стегоцефала, выбралась на поверхность смрадного аммиачного болота, воздела к небесам все свои тентакли, псевдоподии и ложноножки и тоненьким мультяшным голоском оповестила мир о своем намерении победоносно замкнуть вселенскую пищевую цепь?
Что, если одна только ваша неспособность преодолеть этот страх и приводит вас к безвременному забвению, которое вы зовете „смертью“ – так же, как все непознанное вы величаете „господом“, а всех, кто вам не по душе, обзываете „республиканцами“? Что, если окровавленная голова поляка, катящаяся по полу на глазах у его потрясенных друзей, равно как и черепа тех, кто еще совсем недавно сами были головорезами, а ныне украшают мой победный тотем – не что иное, как долгожданное предзнаменование скорого воплощения ветхозаветной мечты человечества о достижении вожделенного бессмертия?»
Вот о чем думал я, пока мчался по девяносто пятому шоссе, изо всех сил пытаясь отогнать сон. Третья бессонная ночь подряд давала о себе знать.
– Кстати, всегда пожалуйста, – сказал я, обращаясь к своему бесполезному дублю.
Молчание.
– Не хочешь отвечать – дело твое. Только больше не мечтай, что я еще хоть раз вытащу тебя из неприятностей. Слышишь меня?
И на этот раз он не произнес ни слова в ответ. Я уже начал было закипать, однако, сверившись с навигатором, обнаружил, что до цели нашего путешествия осталось меньше ста миль.
– Ладно. Признаю, что сегодня у тебя был непростой день. Более того – учитывая, что мы пока живы, до нашей маленькой размолвки с мистером Пигги ты держался молодцом. Я сейчас передам тебе управление – до Ричмонда будешь вести сам. Сильно не гони.
Малыш молча принял у меня руль и опустил ногу на педаль газа, но сделал это слишком
