Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

был весьма приветливый пансион с воскресным ужином; по мере нашего взросления и незаметного угасания матери Гарриет он переходил на попечение Гарриет. Если новые жильцы поначалу оказывались не слишком приветливыми, за длинным столом они вскоре проникались духом застенчивой бравады и, похоже, не утрачивали его, даже убедившись, насколько им здесь некомфортно, тем более что для Гарриет они размещались по ранжиру где-то между ее ухажерами и работой на полставке в школе. Молодые мужчины, присматривающие себе невест, и престарелые супружеские пары, живущие на одну железнодорожную акцию, и жизнерадостная компания, которая собиралась вечерами на посиделки у камина в общей гостиной – все, казалось, находили непринужденность и отдохновение в игривой иронии Гарриет и ее громоподобном ржании, которое вызывала у нее любая претенциозность.

Со стариками она держалась свободно и безупречно вежливо. Остальные получали от нее право на любой самообман, который требовался им для поддержания душевного равновесия, при условии, что они терпели ее резкие и вульгарные приступы гогота, которые начинались с характерного колючего хихиканья и заканчивались чередой воплей-всхлипов на грани истерики. Такая манера уходила корнями в недра ее усталости и постоянного напряжения; если этот смех не щадил чужие нервы, то сама Гарриет, с тех пор как в последний раз вместе с нами переступила школьный порог и прошла между Венерой с пустыми глазами и гипсовой Минервой, свои нервишки не щадила никогда.

Знакомые давно удивлялись, почему она не пробует свои силы на более удовлетворительном и ярком поприще, чем учительство вкупе с содержанием пансиона. По нашему мнению, она попусту растрачивала свою энергию и одаренность. Причиной тому, скорее всего, была неспособность Гарриет бросить начатое, отступить от замысла или отрезка жизни, который виделся ей незавершенным. После окончания школы у нее сложилось множество убеждений о приверженности делу вплоть до получения желаемых результатов, и она до седьмого пота корпела над безнадежной мозаикой всевозможных обязанностей, даже не пытаясь подчинить их единому, более масштабному плану.

Каждому городу – своя пора: в Риме это зимний полдень с его прозрачным солнцем, в Париже – весенние сумерки, подернутые голубоватым туманом, в Нью-Йорке – рассвет, когда рваный горизонт заливают алые лучи. Так и в Джефферсонвилле существовали в те дни (и, думаю, сохраняются поныне) пора и примета, каких не сыщешь более нигде. Зарождались они с приближением летнего вечера, около половины седьмого, когда на всех углах загорались уличные фонари, отмечая этот миг мерцаньем и фырканьем, и длились до того момента, когда эти массивные сферические колпаки чернели изнутри от обилия мошкары и жуков; тогда детей, играющих на пыльных улицах, зазывали домой спать.

Над тротуарами кроны ильмов создавали рисунки черных фризов; мужчины в легких сорочках поливали эти лунные лозы и бермудскую траву дугами теплой воды с резиновым запахом, чтобы воздух напитался томленым, травянистым ароматом и дамы под сенью обильно цветущих лиан могли ненадолго прекратить обмахиваться веерами. Город, жаждущий девятичасового ветерка, замирал в безупречной плывущей тишине; когда вверх по склону карабкался трамвай, скрежет его колес разносился на шесть кварталов. Каждая девушка перед уходом на вечер танцев боролась у себя дома со сдавленным завыванием электрического фена и одновременно жестокой испариной. Вот в такой обстановке и случилось, что в военную пору, как-то вечером, Гарриет, тогда еще девятнадцатилетняя, только начинавшая свой непростой путь, услышала дверной звонок и подошла к порогу в одних голубых панталонах, кутаясь в огромное банное полотенце. Звонок около девяти вечера мог означать только доставку телеграммы или чего-то другого, за чем достаточно было, не показываясь, лишь протянуть руку. Распахнув дверь, Гарриет спряталась за нее, как за щит, но у входа стоял Дэн Стоун: голова его до самой макушки сияла, освещаемая лампой из коридора. Это был рослый, квадратный солдат с точеными, как у древнегреческого атлета, ногами и привлекательным лицом уроженца Огайо: волевой подбородок и полукруглый частокол зубов.

У него за спиной переминалась девушка; даже впотьмах Гарриет определила: не южанка. У нее были гладкие черные волосы, определенно не знавшие купания в илистой воде летних речушек, а покрой темной одежды, выполненный тщательно и бескомпромиссно, уж точно не мешал получасовым отдохновениям от зноя. Как всегда бывало в тех ситуациях, которые сулили авантюру, на Гарриет нахлынуло взволнованное смущение. Она рассмеялась; он тоже рассмеялся, а серые глаза, выглядывавшие из-за его плеча, еле заметно дрогнули при тех раскатах веселья, что пронеслись по открытой веранде.

Дэн Стоун дал разъяснения Гарриет: как он обручился с этими незамутненными глазками в безупречном одеянии, как не решался оставлять свою невесту в гостиничных вестибюлях, под раздуваемыми вентиляцией флагами, рядом с головными уборами цвета хаки и плакатами Красного Креста. Его мать собиралась приехать на Юг, но заболела. Его полк могли сорвать с места в любую минуту, а потому не могла бы Гарриет упросить свою матушку, чтобы та нашла для Луизы уголок среди горячей выпечки, чая со льдом и свежих овощей?

Так Луиза и Гарриет оказались под одной крышей и стали подругами на три недели (что немало для военного времени), а Гарриет еще и приохотила Луизу к тягуче-желтым предзакатным часам у нас в Джефферсонвилле, к автомобильным прогулкам вдоль пыльных живых изгородей из чубушника с гниющими на земле плодами-коробочками, к пряно-сладкому вкусу кока-колы, которая охлаждалась в деревянных кадушках у входа в пригородную лавку, к аппетитным ароматам мексиканских тележек с хот-догами и к тайнам города, который во избежание зноя спит девять месяцев в году под грядами четырехлепестковых роз.

У нас в Джефферсонвилле каждый знал все про всех: кто как плавает и танцует, в котором часу родители требуют от каждого из нас возвращения домой, кому по нраву какие блюда, напитки и разговоры, а потому мы дружно восставали против более рослых, плечистых, старших парней в военной форме, которые от нечего делать облюбовали наши кафешки и танцы в загородном клубе, да к тому же привносили некую серьезность в наш непринужденный, задушевный мирок, державшийся на том, что людям свойственно заполнять одни и те же часы одними и теми же делами. В пять часов пополудни мы шли купаться, поскольку в более раннее время слепящие отражения солнца в речной глади отбивали всякую тягу к воде, зато с приближением прохлады эти пятичасовые заплывы и шестичасовой стакан содовой превращались в продуманные ритуалы, слишком незыблемые, чтобы их могли с легкостью подхватить голенастые, простые в общении уроженцы Джефферсонвилла.

Девушек на всех не хватало. Те, которые в Джефферсонвилле считались чересчур долговязыми или держались излишне чопорно, рискуя остаться старыми девами, у военных шли нарасхват: их приглашали на танцевальные вечера и душными летними вечерами избавляли от одиночества.