Год без тебя - Нина де Пасс

Он прекращает шлифовать и куда более привычным голосом отзывается:

– Тебе не за что извиняться.

Я не даю ему продолжить.

– Прости за то, что втянула тебя в свои переживания. Прости, что тебе пришлось служить мне опорой. Прости за все обидные слова, которые я говорила о твоей маме, твоем брате. Гектор, прости меня – за все.

– Кара, мне…

– Можешь ничего не говорить, – обрываю я его. – Я просто хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что это, возможно, ничего не значит, – но я рядом.

Он отступает на шаг, прислоняется к скамье, стоящей сзади.

– Значит, ты его видела?

Я разворачиваюсь и прислоняюсь к той же скамье рядом с ним, но на некотором расстоянии.

– Чего он хотел? Все ведь в порядке?

Гектор пытается держать лицо, но выходит не очень.

– Хотел отчет, – наконец говорит он. – Он был на какой-то конференции в Женеве, поэтому заехал сюда.

– Отчет о чем?

– Обо мне. Я… ну, после каникул оценки у меня испортились. Миссис Кинг позвонила ему.

Я откашливаюсь.

– То есть он приехал сюда узнать, как у тебя успехи?

Он грубо усмехается – что ему не идет.

– Скорее, чтобы сообщить, какими должны быть мои успехи.

– А-а.

Он замечает, что я потираю руки.

Теперь Гектор смотрит на меня – напряженно, но приподняв одну бровь. Я гадаю, что это значит: хочет ли он поговорить со мной – и хочет ли вообще, чтобы я была рядом.

И вдруг понимаю, что все эти недели вообще много думала о нем.

Я сознаю, что мы уже давно не стояли так близко друг к другу, и в то же время кажется, что с тех пор не минуло ни секунды. Зря я позволила ему тогда отдалиться от меня – а теперь уже слишком поздно. Он не позволил мне отдалиться, когда я того хотела. В эту игру мы всегда играли вдвоем, но я пожелала выйти из игры, когда решила, что с меня хватит.

Я прочищаю горло.

– По твоему лицу очень трудно понять, что у тебя на уме, знаешь ли…

– А вот у тебя на лице каждая твоя мельчайшая эмоция написана, – договаривает Гектор.

– Неправда, – насупившись, говорю я.

Он улыбается – коротко, но искренне.

– Правда-правда.

И на секунду между нами снова воцаряется прежняя легкость.

Его улыбка превращается в гримасу.

– Я не могу быть тебе другом, Кара. Я пытался. Это слишком тяжело.

Я стискиваю ладони, чтобы те не дрожали. Он стягивает свои перчатки и бросает их мне.

– Держи.

Я сминаю их в комок, кидаю на лыжу, что лежит передо мной, а затем заставляю себя сделать то, на что должна была решиться еще несколько недель назад. Гектор стоит, вцепившись руками в скамью, и я беру одну его ладонь и крепко сжимаю ее.

Он шумно выдыхает и, подняв лицо, смотрит мне в глаза. Одним взглядом я стараюсь рассказать ему тысячу разных вещей. Что я тоже не могу быть его другом. Что с дружбы, возможно, все началось, но закончится явно не ею. Что закончить все будет для меня почти невыносимо, но я приму это. Ради него. Потому что невозможно передать словами, сколько всего он для меня сделал. И если он просто хотел доставить меня к нынешней точке – что ж, этого достаточно. В конце концов, он привел меня на взлетную полосу, с которой я могу стартовать сама, – и одного этого мне уже хватит, чтобы простить все остальное.

То есть самое главное, что я пытаюсь сообщить Гектору, – что я прощаю его, как он простил меня.

Проходит минута. Потом еще одна. И еще.

Его глаза сканируют мое лицо, и я гадаю, понимает ли он, пытается ли тоже что-то безмолвно мне сказать. Он отводит взгляд, нервно сглатывает, не произносит ни слова.

А потом – всего на мгновение – сжимает мою руку в ответ.

48

Наступает день бала. Всех, кто не учится в двух старших классах, в полдень отправляют по домам. Первый этаж школы гудит как улей: всюду движение, ходят табуны родителей, прибывают такси и автобусы. Наверху, в коридоре у девочек, образуется пробка перед зеркалами, а в воздухе висит тошнотворное облако туалетной воды.

– Просто предупреждаю, – говорит Рэн, когда я возвращаюсь в нашу спальню в поисках уединения, – я сегодня вечером сильно накрашусь.

– Я в шоке, – откликаюсь я с деланым ужасом и подхожу к своему столу, где с прошлой среды меня дожидается посылка от «Федекс». Мама, в восторге от мысли о том, что я, прямо как нормальный тинейджер, собираюсь на вечеринку, провисела со мной на телефоне целый час, обсуждая, какое платье мне прислать. В итоге я велела ей выбрать самой. У меня все равно не имелось кавалера; в особенном платье не было нужды. Но, открыв коробку, я понимаю, что совершила ошибку. Надо было слушать внимательнее, потому что теперь мне вообще не в чем идти. Платье насыщенно-синего цвета, с высоким горлом и сшито из летящей ткани, присборенной у талии.

– Красивое, – отмечает Рэн, в отражении зеркала наблюдая за тем, как я вскрываю посылку. Она вкалывает последнюю шпильку во французскую косу, которую уложила вокруг головы, и подходит ко мне.

– Я не могу в нем пойти, – говорю я, плюхаясь на стул. Возможно, я неверно все восприняла – и это повод пропустить бал, который был мне так нужен. Теперь, когда такой повод есть, я почему-то ощущаю нечто вроде разочарования.

– Почему? Оно тебе очень пойдет. – Рэн берет платье, прикладывает его к себе. – Боже, тебе придется позвать меня в Штаты, чтобы мы смогли пройтись по магазинам. Выглядит фантастически.

– Может, и фантастически, но оно без рукавов. – Я задираю рукав школьной формы, демонстрируя свой шрам.

Рэн вздрагивает – его уродство все еще ее шокирует, – и я это замечаю. Если уж ей не удается сдержаться, то надежды на остальных в школе нет и подавно. Она торопливо – даже больше автоматически – пытается скрыть свою реакцию и говорит:

– Ну и ладно.

– Нет, не ладно, – возражаю я. – Я не против, чтобы ты это видела, но показывать его всей школе точно не готова.

– Нет, я к тому, что мы можем поменяться платьями. Я надену это, а ты наденешь мое – оно с рукавами. – Она подходит к шкафу и вынимает оттуда лаконичное зеленое платье, расшитое пайетками на плечах. И бросает его мне. – Тебе повезло, что мне идет цвет твоего. Мама разрешает мне носить вещи только