Черное сердце - Сильвия Аваллоне

отелиться. Засовывает руку внутрь и тащит как ни в чем не бывало. Может сжать стакан так, что он треснет. Он делал это миллион раз. Он всегда орет, на меня и на нее. Почему? Что мы ему сделали? Он переломал ей все ребра, а она очнулась в больнице и сказала: «Я упала в лесу». И тогда я взбесился.

– Вы с мамой должны написать на него заявление. Я помогу вам.

– Да, – усмехнулся Мартино, – тогда он нас точно убьет.

– Другого пути нет, Мартино. Жестоких людей нужно отправлять в тюрьму. – Произнося эти слова, я чувствовал, как бьется мое сердце. – Таких, как твой отец, нужно останавливать. Вы не можете расплачиваться за его неудачи в жизни, он сам в них виноват.

Туман встрепенулся и залаял. Встревоженный Мартино подошел к серому от пыли окну. Но снаружи было тихо, может, лиса пробежала. Тогда Мартино снова закурил и протянул мне пачку.

– Хочешь?

– Нет, и не думай, что я разрешу тебе пить и курить в двенадцать лет.

– Эй, учитель, это мой дом, могу делать что хочу.

– Это не дом. – Я встал, полный решимости действовать, хотя и не знал как. – Это сарай. Тебе нельзя здесь оставаться. Дети не могут жить одни.

– К отцу я не вернусь.

– Тебе не нужно туда возвращаться. Зайдешь на десять минут, я провожу тебя. Соберешь учебники, одежду, все, что нужно. Сегодня будешь ночевать у меня.

Мартино вытаращил глаза. Очевидно, я продолжал его удивлять.

– Пойдем, пойдем, – подбадривал я. – Тебе нужен душ, нормальная еда, а не чипсы и пиво.

Он смотрел на меня и не двигался.

– Можешь взять с собой собаку, – добавил я и, видя его нерешительность, добавил: – Я поговорю с твоим отцом. Объясню, что ты останешься со мной, пока ситуация не определится. А потом поедем к твоей маме и все решим. Обещаю.

Медленными, неуклюжими движениями Мартино запихнул в рюкзак кое-какие вещи. Потушил огонь. Подозвал собаку.

Когда мы вышли из сарая, мокрая трава на лугу блестела. В стене облаков, закрывавших небо, появился просвет. Сквозь него пробивалось солнце. Капли воды поблескивали и на ветках, как первобытный алфавит, ясный и счастливый.

Мы с Мартино спускались с горы, Туман бегал вокруг нас. Я подумал, что, если я не могу починить что-то в себе, это не значит, что я не могу починить это в других.

27

Они сидели в вагоне первого класса, друг напротив друга, у окна. Не успел поезд отъехать от Центрального вокзала Милана, как рядом с ними остановилась передвижная тележка с напитками и закусками. Хотя было девять утра, Марта купила нам по бутылочке просекко и два пакета чипсов.

Какое-то время они молча смотрели в окно. Мимо проплывала монотонная равнина: покрытые инеем поля, среди которых вырастала то ферма, то элеватор, то березовая роща.

Путешествие для обеих было нелегким. И Марта, и Эмилия чувствовали напряженность.

– Что бы ты сделала там первым делом? – спросила Марта, желая разрядить ситуацию.

– Выкурила бы косяк на пьяцца Верди.

– Неоригинально! Тебе не восемнадцать, Чудо-Эми.

Они сделали по глотку просекко из пластикового бокала и погрузились в одно и то же воспоминание.

Строжайше verboten: встречаться с другими заключенными во время увольнительных; про траву и наркотики и так все понятно. Но Марта и Эмилия встречались, когда могли, наперекор судьям, Фрау Директорин, государству. Им было по восемнадцать, а в этом возрасте нарушать запреты – необходимость физическая. Разве заключенные должны быть тихонями? Как раз наоборот.

В свой первый увольнительный после долгих лет тюремного заключения Эмилия перешла дорогу, дошла до пьяцца Сан-Франческо и упала в обморок под огромным, безграничным небом.

На самом деле границы оставались – жесткие, нерушимые. Это касалось распорядка, перемещений, и горе тому, кто границы нарушит. А когда ты возвращался, тебя обыскивали не родители, а охранницы, и если что-то находили, Фрау писала доклад и тебя лишали всех льгот.

Марту направили в дом престарелых, а Эмилию – в отделение детской кардиологии больницы Санта-Орсола. Считалось, что волонтерство привьет им Сознательность. И они осознавали: разрушающая старость; ужасные болезни, укладывающие невинных детей на больничную койку. При этом Марта и Эмилия оставались заключенными. Восемнадцатилетними. Точнее, Марте был двадцать один год.

Поэтому они сбегали. На час раньше. Придумывая веские причины. Они бежали во всю прыть к университетскому четырехугольнику, где на углу виа Петрони и пьяцца Верди сидел на земле их верный пушер с длинной бородой и грязными ногтями.

Блаженством было покурить косяк на лавочке у входа в городской театр. Смешаться со студентами, притвориться обычными девчонками. Трава дарила расслабление и примиряла с этой сучьей жизнью, которую они – по своей вине – проживали. Отяжелевшие веки, пересохшее горло, химический голод. Они знали: если их засекут, отправят во взрослую тюрьму.

Свободные понарошку. Двадцать, максимум двадцать пять минут. Потом колокольня Сан-Джакомо пробьет пять, и они вскочат на ноги. Набив рот жвачкой, сбрызнув дезодорантом пальцы и волосы, побегут к «интернату», чтобы собраться, прийти в норму перед будкой охраны, хотя это трудно, очень трудно. Стараться думать о плохом – это нетрудно, но предательский смешок все равно щекотал горло, особенно во время обыска, когда охрана проверяла карманы, сумку, даже трусы. И пока шел шмон, они ругали себя сквозь стиснутые зубы: «Ну я и дура…» – но эта чертова травка была так хороша!

– Что, покуриваешь с тунисцем? А говорила: «Я никогда не влюблюсь!» – Эмилия улыбнулась, передразнивая Марту.

– Просто секс.

– Конечно, вы не выпускаете мобильники из рук.

– Он учится на вечерних курсах. Я должна контролировать ситуацию.

– Ты решила его спасти? Наставить на путь истинный?

– Этот козопас тебя испортил. Ты просто невыносима, – обиделась Марта.

– Он школьный учитель. И он бы тебе понравился.

– Видя, что он с тобой сделал, не думаю.

– И вообще, не напоминай мне о нем, пожалуйста. – Эмилия повысила голос. – Займись лучше молодым любовником с фальшивым «ролексом».

Сидящие неподалеку родители двух аккуратных, нарядных детей повернулись и вопросительно посмотрели на Марту и Эмилию. И немецкие туристы в рубашках с короткими рукавами. Только бизнесмены, сгорбившиеся над своими ноутбуками, были слишком заняты и не обращали на подруг никакого внимания.

– Пожалуйста, не выдавай нас, – шикнула Марта на Эмилию.

– Все ты. Я вообще не хотела никуда ехать.

Они обе повернулись к окну, к полям, над которыми нависало огромное, равнодушное, далекое небо.

Поезд замедлил ход. И показалась Болонья.

Все та же. Целая и невредимая. Прижавшиеся друг к другу дома, выкрашенные в красный, желтый, оранжевый. Холмы,