Тата - Валери Перрен

не нравится квартира Левитанов. Не нравится ни запах, ни пожелтевшие цвета. И меньше всего – фаршированный карп, которого подают к столу по субботам. Между собой Давид и Элия Левитан говорят на идише, языке, производном от немецкого, причем всегда вполголоса. Элия – почти безмолвное существо, она выглядит настолько старше мужа, что их легко можно принять за мать и сына, живущих под одной крышей. Детей у них нет, так что никто никогда не шумит. На стенах висят несколько семейных фотографий, но Жан не решается спрашивать, кто эти люди. В этом доме не говорят: «Добрый день, добрый вечер, спокойной ночи, как у тебя дела?» – только обмениваются взглядами. Как в храме или библиотеке, едва дыша.

Давид Левитан разговаривает с Жаном только на уроках музыки. И мальчик терпеть не может процесс обучения. Ему кажется, что, занимаясь с этим якобы выдающимся преподавателем, он теряет пианино. Как только крышка инструмента захлопывается, во всех комнатах воцаряется тишина. Она проникает даже под ледяные простыни в его комнате. В Лионе уже два месяца страшно холодно, и квартира напоминает сибирскую избу.

Жан ходит в коллеж пешком. Давид Левитан изучает его оценки, как врач – кардиограмму умирающего пациента. Мальчик не должен получить средний балл ниже 15, в консерваторию принимают только хорошо успевающих учеников.

Возвращаясь в конце дня, Жан занимается с профессором. Только постановкой пальцев. Много часов подряд. Аппликатура выстраивается, исходя из размера рук, если точнее – пяди и расстояния между пальцами. Левитан заставляет Жана тренировать каждый палец, обращая особое внимание на упражнения, благодаря которым Жан запомнит клавиши. Пальцы одной руки переставляются последовательно на пять нот.

– Позже, – объясняет Левитан, – будешь тренировать раздвигание большого и указательного, времени у нас много! Только ежедневные занятия позволяют расслабить руки и выработать гибкость запястий, необходимую при игре… ловкость, независимость и силу каждого пальца. Когда результат будет достигнут, мы начнем работать над двумя самыми слабыми пальцами. Только над ними. С годами интервалы раздвигания станут даваться тебе автоматически, ты будешь правильно ставить руки и сможешь не смотреть на клавиши.

– Зачем? – удивляется Жан. – Кому это нужно?

Левитан заставляет его работать, как конкурсанта, а не как артиста. Это повергает Жана в отчаяние. Он не понимает, что делает в этом городе и в этом доме. Его одолевают сомнения. В Гёньоне его слушали, им восхищались, а теперь он живет в холодильнике чувств, предбаннике существования, хотя рвался сюда всем сердцем. Он жаждет вибрировать, трепетать и наконец решается заявить об этом, устав от треклятой аппликатуры.

– Учитель, я хочу трепетать, волноваться, вибрировать, как струна.

Левитан отвечает, прищурившись – он никогда не улыбается, – что сначала следует научиться расслабляться. Возноситься душой. Тем интенсивнее будет вибрация. Юный пианист не может этого понять.

Обитатели квартиры ужинают втроем в девять вечера. В комнате раздается лишь звон посуды. Жану полагается глоток красного вина, которое ему совсем не нравится, зато помогает заснуть. Потом Элия уходит к себе, Давид устраивается в кресле, чтобы почитать, а Жан прячется в своей комнате. Раньше он обожал разбирать партитуры, чтобы сон пришел быстрее, но его учитель говорит:

– Это все равно что учиться писать, не умея говорить… Лучше читай романы, это будет намного полезнее для формирования чувствительности концертирующего артиста.

Левитан запер все ноты в ящик.

– Отдам их тебе потом. Бери книги из книжного шкафа в гостиной. Выбор там богатый, но обращайся с ними аккуратно.

Жан хотел бы кому-нибудь довериться. Он изнывает от скуки и одиночества. Столько усилий приложено, они так отчаянно сражались, и все кончилось… этим. На улице Жозефа де Местра, 3, где ему придется провести семь лет, если через четыре года он поступит в консерваторию. Он не справится. Не сумеет взобраться на вершину горы. Что же делать? Сбежать? Исчезнуть? Смириться? С кем ему посоветоваться?

С матерью? Немыслимо. С сестрой? Невообразимо. Конечно же с Блэзом. Жан описывает, в какой растерянности пребывает, умоляя никому ничего не говорить. Это секрет. Друг детства отвечает, что приедет в следующее воскресенье, что он тысячу лет знает Левитанов. Давид и Элия – давние друзья маркизы.

Разве это не парадокс? Как эта суровая пара может дружить с милой солнечной Эжени де Сенешаль? Но она же вышла замуж за самого бесчувственного и противного типа на свете. В жизни много непонятного, и люди такие странные…

52

Газета Соны-и-Луары, 25 октября 2010

«Гёньонская тайна: кто лежит на кладбище? Похороны Колетт Септамбр состоялись в Гёньоне 13 августа 2007 года, в присутствии большого количества друзей и членов футбольного клуба, чьей страстной болельщицей она была.

Сестра прославленного пианиста Жана Септамбра и тетя знаменитого режиссера Аньес Дюген, Колетт Септамбр тоже была очень известной в городе металлургов личностью – сапожницей, работавшей в мастерской на улице Пастера с 1960 по 2007 год.

Никто не забудет, каким милым, скромным и профессиональным человеком была эта очаровательная сапожница. И все же у этой ничем не примечательной на вид женщины была мрачная тайна. Когда она унесла ее с собой в могилу – в 2007-м или два дня назад? Тело мертвой женщины, которое жандармы обнаружили во вторник утром в нижнем квартале города, могло бы быть телом Колетт Септамбр, ушедший из жизни во сне в ночь с 21 на 22 октября. Жандармерия делает все, чтобы опознать его официально. Если выяснится, что это действительно мадам Септамбр, в ближайшее время будет проведена эксгумация для опознания усопшей, покоящейся на кладбище под ее именем уже три года.

Если так, почему Колетт Септамбр с 2007 года не давала о себе знать родным и близким?

Редакция будет информировать читателей о ходе следствия.

Натали Гранжан».

* * *

31 октября 2010

Он читал и перечитывал материал. Прочел десять раз. Может, больше. Проверил дату выпуска. Долго разглядывал фото под статьей, датированное 2003 годом. Мужчины в майках стоят рядом друг с другом, в самом конце – женщина в черных брюках и свитере, с зачесанными назад волосами. Полная противоположность ей. Всегда в яркой одежде, дерзкий взгляд, волосы распущены. И все-таки это лицо напоминало ее лицо. Неужели она так странно вырядилась? Она – сапожница? Нет. Болельщица? Исключено. Не провела же она всю свою жизнь в этой дыре. Его дочь мертва? Не может быть. Он бы почувствовал. Спряталась. Затаилась. Но не умерла. Он наткнулся на статью, когда заворачивал бутылки бургундского в старые газеты. Лично он читал только Paris-Turf. Всегда боялся наткнуться на собственное