Дива - Дэйзи Гудвин

Рио-де-Жанейро – сумочку из крокодиловой кожи. В Мехико Литца заявила, что не сможет пережить еще одну нью-йоркскую зиму без шубы. Мария попросила консьержа порекомендовать меховщика, и их отвезли в небольшой бутик в престижном квартале Поланко.

Стояла теплая погода, обе женщины были одеты в летние платья, но в магазине было прохладно и пахло камфарой. Продавщица была уроженкой Вены, перебравшейся в Мехико после войны. Она сразу узнала Марию и восхитилась тем, что великая оперная дива и ее мать зашли в ее скромный магазин. Посланная за закусками горничная с большой торжественностью подала кофе с пирожными. Продавщица сказала, что ей выпала честь послушать, как Мария поет «Тоску» в оперном театре, и это вернуло ее в дни юности, когда она ходила в Венскую оперу два-три раза в неделю.

Затем она изящно повернулась к Литце и вежливо заметила, что мадам, должно быть, очень гордится дочерью, хотя трудно поверить, что столь молодая женщина может быть ее матерью. Если бы она увидела их на улице, то приняла бы за сестер.

Литца с улыбкой приняла комплимент и завела знакомую песню:

– Услышав голос Марии, я решила сделать все возможное, чтобы раскрыть ее талант. Было нелегко, но матери приходится жертвовать собой, чтобы сбылись мечты ее дочери.

Продавщица кивнула:

– Мы, матери, готовы на все ради наших детей.

– Я помню, как голодала во время войны, чтобы Мария могла поесть.

От жары у Марии отекли ноги. Она недовольно взглянула на точеные лодыжки Литцы и нетерпеливо сказала:

– Мама, давай уже что-нибудь примерим. Через несколько часов мне надо быть в театре.

Продавщица поняла намек и вернулась с несколькими шубами.

Литца любовалась своим отражением в зеркале в обрамлении лисы, соболя, норки и даже оцелота. Она покрутилась и гордо надула губки, когда продавщица восхитилась ее модельными пропорциями.

– Какой непростой выбор, gnädige Frau[27], вы во всем выглядите sehr schön[28].

Мария посмотрела на часы. Ноги сильно распухли, надо было поскорее отправиться в театр, чтобы привести себя в порядок перед спектаклем. Она посмотрела на мать и твердо сказала:

– Думаю, нужно взять норковую шубу с рукавами «летучая мышь».

Литца покрутила носом.

– Она прекрасна, но как насчет каракуля, отороченного лисой? – спросила она, накинув шубу и подняв воротник, как звезда немого кино.

Мария поняла, что есть только один способ выбраться из магазина.

– Хорошо, давай возьмем обе.

Продавщица всплеснула руками.

– О, gnädige Frau, как вам повезло иметь такую щедрую и талантливую дочь.

Мария скромно кивнула и посмотрела на свою мать, надеясь увидеть хоть какое-то подобие радости. Но Литца не казалась благодарной или даже довольной. Она поглаживала белую лисью горжетку.

– Это очень пошло бы Джеки, правда? У нее такие красивые шея и плечи. Несправедливо, что у тебя так много хороших вещей, а сестре достаются лишь твои обноски, – заметила она с укором.

Мария почувствовала прилив негодования.

– Эти обноски были от Dior!

– И все же есть разница между новой и поношенной одеждой, – пожала плечами Литца и протянула ей горжетку. – Она просто идеальна для Джеки.

В голове Марии что-то щелкнуло. Она вдруг ясно поняла: что бы она ни делала для матери, этого никогда не будет достаточно. Она могла бы завалить ее мехами и одеждой от-кутюр и буквально купать в шампанском в номерах люкс, но ничто и никогда не компенсирует того, что знаменитостью была Мария, а не сама Литца. Всю жизнь она чувствовала бремя самопожертвования матери, которая недоедала и страдала в разрушенных войной Афинах ради карьеры дочери; но теперь, в этой пропахшей нафталином комнате, она осознала, что Литца никогда не удовлетворится ролью родителя звездного ребенка – она сама хотела быть в центре внимания. Хуже всего было то, что Мария собиралась купить ей две шубы, а она думала только о Джеки.

Именно старшая дочь, с ее стройными лодыжками, светлыми волосами и непринужденной улыбкой, была маминой любимицей, несмотря на то что она ничего не добилась в жизни и пальцем не шевельнула, чтобы преуспеть. Мария почувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Она поднялась и по-гречески сказала матери:

– Пусть Джеки сама покупает себе меха.

Литца нахмурилась:

– Как ты можешь такое говорить? У тебя есть все – слава, муж и куча денег, – а бедная Джеки живет в Афинах и работает секретаршей у мужчины, который не хочет на ней жениться. Ты вполне могла бы поделиться с ней частичкой своего успеха.

Мария подошла вплотную к матери и, глядя ей прямо в глаза, сказала:

– У меня есть все, кроме одного. Любящей матери. Ты всегда предпочитала Джеки.

Литца подняла руки в знак протеста.

– Ты с ума сошла, Мария? Вспомни, чем я пожертвовала, чтобы ты стала певицей. В моей жизни все отошло на второй план. Чтобы ты смогла добиться успеха, я забыла о муже и даже о твоей старшей сестре.

Мария не позволила себе расплакаться – не хотела растерять свою ярость.

– Ты хотела, чтобы я преуспела, потому что сама была неудачницей. А теперь ты ждешь почестей. Но я поднялась благодаря своему таланту и целеустремленности. Мой успех – это только моя заслуга.

Литца подалась вперед, словно собираясь дать дочери пощечину, но тут вмешалась продавщица, которая не понимала ни слова, но все же почувствовала, что страсти накаляются.

– Позвольте принести вам стакан воды, мадам.

Отвлекающий маневр сработал – Литца опустила руку.

Мария взяла сумочку и перчатки.

– Я взяла тебя с собой в эту поездку, чтобы попытаться заставить тебя полюбить меня. Но что бы я ни сделала, этого будет недостаточно. Как хорошо, что я наконец это поняла!

Лицо Литцы исказилось от гнева.

– Ты взяла меня с собой, Мария, потому что поскупилась на горничную. Разве я жаловалась на то, что мне пришлось стирать твое нижнее белье, почерневшее от грима после «Аиды»? Нет, я не говорила ни слова – лишь пыталась облегчить тебе жизнь. И вот как ты мне отплатила.

Вернулась продавщица со стаканом воды.

Мария повернулась к ней:

– Пожалуйста, пришлите мне счет в отель за все, кроме лисьей горжетки.

– Если мадам Каллас соблаговолит подождать, я упакую покупки.

Мария покачала головой:

– Мне пора ехать в оперный театр.

Она взглянула на мать, но на ее лице читалась лишь обида.

– До свидания, мама.

Литца отвернулась, и Мария вышла из магазина.

* * *

Это произошло девять лет назад. С тех пор она не видела мать и не разговаривала с ней. Если бы она могла так же легко расстаться с Титой! Но Мария знала,