Моя дорогая Ада - Кристиан Беркель

с остатками из железа и бумаги. Коробка передо мной была пуста. А вдруг я действительно беременна? Невозможно. Я не могла носить в себе ребенка одновременно с собственной матерью. Она теперь целыми днями сидела в гостиной, просматривая медицинские журналы отца. Прежде чем перелистнуть страницу, она высовывала язык, словно змея, чтобы смочить большой и указательный пальцы, и издавала небольшой резкий вздох, словно прощаясь с исчезающими страницами, – а я тем временем беспокойно бродила по комнате. Что теперь делать? К кому обратиться?

Иногда, в самые неподходящие моменты, за обедом или ужином, я начинала глупо хихикать, представляя, как мы с матерью лежим на соседних койках в родильном зале и держимся за руки, а на заднем плане отец обсуждает с гинекологом, кто из нас будет первой. Эта и другие ужасающие картины преследовали меня и во сне. Дни тянулись без особых событий. Я решила поехать на рождественские каникулы в Веймар. Мне хотелось сменить обстановку и повидаться с дедушкой.

Когда я задалась вопросом, к какому врачу обратиться в Берлине, я подумала вот о чем: как избежать глупой случайной встречи с бывшим коллегой или однокурсником моего отца? Откуда мне знать, с кем он учился или работал? Он никогда не рассказывал о жизни сразу после возвращения из русского лагеря, когда мы еще жили в Буэнос-Айресе. Они обходились с воспоминаниями, словно пьяницы с ключами от дома: либо не могли подобрать, либо теряли. Когда поезд подъехал к вокзалу в Веймаре, я по-прежнему крепко сжимала в кармане гостевую визу. Пограничный контроль прошел неприятно – на меня бросали грязные взгляды, а сотрудница народной полиции крайне унизительно обыскивала на предмет наркотиков. Я могла понять родителей. Я ни за какие коврижки не сунулась бы в эту страну, но, не считая полиции, люди на улицах казались сдержаннее, чем на западе. Я оделась как можно проще – темные брюки и темное пальто, – но все равно выделялась из толпы. Во взглядах читалось осторожное любопытство, но в них не было привычного пренебрежения.

– Вот и ты.

В дверях показалось крупное лицо Доры. На первый взгляд она выглядела ужасно, но стоило заглянуть в ее сияющие глаза, и на сердце становилось теплее. Это был мой второй визит, а до этого дедушка приезжал на несколько дней к нам в Берлин. Не знаю, почему она никогда его не сопровождала – возможно, из-за моей матери. Ревность? Вероятно, а может, они просто не могли найти общий язык. Каждая по-своему доминировала. У Доры это проявлялось в низком голосе и резких движениях, в своеобразном ласковом, самодовольном обращении, а моя мать подкрадывалась к человеку с разных сторон и растягивала сеть, в которой было легко запутаться. Открытая сцена против фальшпола. Обе были прирожденными актрисами, Дора в юности играла в театре, прежде чем стать скульптором, а затем писателем, а моей матери пришлось похоронить мечту из-за еврейского происхождения. Это неудовлетворенное желание определяло ее сущность по сей день – актриса, для которой дверь на сцену захлопнулась прямо перед носом.

За кофе с пирожными Дора с Жаном болтали обо всем подряд, по комнате порхали мысли, мечты и воспоминания. Казалось, они близки, но не задевают друг друга, доверяют и играют, но без глупостей, две жизни – каждая сама по себе, но счастливые вместе. Я никогда не видела их отдельно. Когда один умрет, второй последует за ним, чтобы превратиться в дуб и липу, как Филемон и Бавкида.

– И?

Как обычно, вопрос Жана возник, словно из ниоткуда.

– Как узнать, беременна ты или нет?

Даже если вопрос их удивил, они хорошо это скрыли, подумала я, пораженная собственной прямотой.

– Пойти к специалисту, – ответила Дора, будто в этом нет ничего особенного, хотя в наступившей тишине для меня открылся целый мир.

– Хочешь, мы кого-нибудь найдем? – спросил Жан.

Почему все не могло быть так просто? Я проглотила слезы и кивнула. Потом мы сменили тему. После обеда мы пили чай за круглым столом в стиле бидермайер. Жан достал из застекленного книжного шкафа красный альбом, раскрыл его, и мы последовали за ним в мир образов Монте Верита.

– Вот, – тихо усмехнулся он, – маленькая Сала.

Я увидела грустного ребенка, одиноко и потерянно сидящего на широком лугу.

– Это мама?

Я не помнила, когда в последний раз ее так называла. Жан и Дора кивнули.

– Она тогда не говорила ни слова, хотя я читал ей вслух дни и ночи напролет.

– Моя мать не разговаривала?

– Нет. Меня это не особенно волновало, рано или поздно все начинают болтать, но для ее мамы, твоей бабушки Изы, это было почти невыносимо. Она абсурдным образом принимала это на свой счет.

У меня заколотилось сердце. «Она не рассказывала, – пронеслось у меня в голове, – как и ты».

– Вот, – пролистнул он дальше, – рядом с Мюзамом это твоя бабушка.

– Изали?

– Вы называете ее Изали? – Я кивнула. – Думаю, это начал Спутник, он постоянно говорит бабушка Ииииизали. Ей это совсем не нравится.

– Он уже прекрасно понимает, что нравится или не нравится людям, – сказала Дора. Это прозвучало не злобно, но критический подтекст меня удивил и обрадовал. Дома, особенно при отце, без нервотрепки бы не обошлось.

– Вы познакомились там?

– Да. – Он секунду помолчал, а потом с озорной улыбкой добавил: – Она открыла для меня сладость женской любви. – И взял Дору за руку.

– Мама никогда не рассказывала.

– Обо мне часто умалчивали.

– Нет, нет… – хотела перебить я, но он лишь отмахнулся.

– Так было тогда, если человек испытывал влечение к своему полу, особенное в моей гуманистической образованной семье. При этом отец и брат глазом не моргнув цитировали древних греков.

Он снова усмехнулся.

Я сгорала от любопытства, но не отважилась расспрашивать дальше.

– Твоей матери не всегда было легко жить одной с таким отцом. И мне, кстати, тоже.

– Она никогда не говорила.

– Знаю. Она всегда была храброй. Храбрая девочка. Надеюсь, тебе такой быть не придется.

Я взглянула на него, словно меня поймали с поличным. Что он за человек? В его глазах сиял целый мир. Я воспрянула духом.

– А что говорила Иза?

– Однажды она сбежала. Но на меня не злилась, мы до сих пор переписываемся.

– В смысле злилась из-за…

– Парня, – рассмеялась Дора, и Жан к ней присоединился.

– Вот как…

Я тоже начала смеяться, сначала неуверенно, а потом все громче. Я смеялась, и смеялась, и смеялась, и впервые за несколько недель почувствовала себя свободно.

– Я тоже. – Она погладила его по почти не поредевшим волосам.

Должно быть, я выглядела очень удивленной,