Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

взбредёт в дурную башку, делают, что им нравится, а их проблемы успешно решают примерно восемнадцать любовниц, друзья и, возможно, жена. С другой стороны, сейчас-то чего завидовать. Всё равно я свою жизнь ни на какую другую не променяю – с тех пор, как в ней появилась невозможная летающая лиса.

Сурово-богемный герой меж тем влюблённо смотрит на Верко. Даже совершенно по-детски приоткрыл рот, лишившись доброй половины своей суровости. Но ладно, так тоже хорош. Не похоже, что он испугался, скорее уж счастлив, почти как младенец. Но при этом явственно побледнел и губы дрожат. И за грудь схватился – это, что ли, сердце у него заболело? Интересно (нет, совершенно неинтересно!), как себя будет чувствовать Верко, если от его неземной красоты чувак отбросит коньки?

«Да ладно, – думаю я, – ничего с ним не сделается. Поудивляется и дальше пойдёт. Может, кстати, бухать завяжет – ну, на какое-то время. Решит, что это был такой специальный предупредительный зелёный (хоть и огненно-рыжий) чёрт».

Но мои аргументы даже внутри головы звучат неуверенно. Вопросительных знаков в этих успокоительных мыслях гораздо больше, чем слов.

Верко тоже чувствует что-то неладное. Думает громко, специально, чтобы я его мысли услышала: «Смотри, человеку сделалось дурно. Давай успокой его!»

«Интересно, как ты это себе представляешь?» – сердито думаю я. Но подхожу к богемному мужику поближе и шёпотом, чтобы больше никто не услышал, говорю: «Если вы сейчас видите крылатого лиса баскетбольного роста с бананом во рту, не волнуйтесь, пожалуйста, ничего страшного не случилось, вы не спятили, это не галлюцинация, всё в порядке, он объективно есть».

Я собираюсь добавить: «Просто здесь снимают кино скрытой камерой», – глупость ужасная, однако уже несколько раз выручала нас. Но условно суровый мужик, бледный, как царь всех поганок, отвечает: «Проблема даже не в том, что я испугался, а в том, что я точно такого же лисьего ангела вот этими вот руками однажды нарисовал», – и зачем-то сует мне под нос свои руки. Они совершенно обычные, с виду чистые, только на ногте мизинца кобальтовое пятно.

Теперь моя очередь стоять с распахнутым ртом и картинно хвататься за сердце (хотя оно, тьфу-тьфу-тьфу, не болит). Спрашиваю: «„Однажды“ – это случайно не в феврале? И не мелом ли на асфальте? И если да, то где?»

Он говорит: «Возле крытого рынка, там через дорогу бульвар, его тогда как раз от остатков снега почистили», – и я киваю: «Ну да».

Мужик наконец отворачивается от Верко, который как раз перебрался к прилавку с манго, и внимательно глядит на меня. Перегаром, кстати, совершенно не пахнет, похоже, он заранее завязал. Наконец говорит: «Спасибо». А я почему-то говорю: «На здоровье», – хотя, по уму, сначала надо спросить: «за что?»

Но вместо этого я быстро, скороговоркой, пока не передумала объяснять, добавляю: «Так он, получается, из вашего рисунка и вылез, прямо у меня на глазах. По его словам, это обычное дело, д-гоххи так путешествуют между мирами: выходят из изображающих их картин. Причём какие попало им не годятся, так что вы, наверное, гений. Через обычный рисунок, сделанный без страсти и вдохновения, д-гоххи не могут пройти. Обычно они попадают в те миры, где о них знают, поэтому, собственно, и могут нарисовать. И уж там-то у них всё в порядке, и встречают, и кормят, и на экскурсии возят, и отпускают полетать в облаках. Д-гоххи очаровательные и с лёгким характером, их везде любят – ну, то есть в нормальных реальностях. Естественно, не у нас. У нас их, во-первых, мало кто способен увидеть. А во-вторых, в них всё равно никто не поверит, даже если своими глазами увидит крылатого лиса, подумает: примерещилось, ерунда. Ну и будем честны, подавляющее большинство людей просто не готовы к близким контактам с иными формами жизни, пусть лучше смотрят фантастические сериалы, нельзя им пока настоящих инопланетян».

Говорю, а сама на всякий случай уже присматриваю путь к отступлению. Вряд ли этот мужик станет гоняться за мной по всему супермаркету, чтобы силой отвести в поликлинику, а всё-таки расслабляться не стоит. Мир, к сожалению, полон заботливых неравнодушных людей.

Но незнакомец только смотрит то на Верко, то на меня; наконец спрашивает: «„Д-гоххи“ – это так называются крылатые лисы?» Я киваю, и он говорит: «Слушайте, но мой рисунок был совсем маленький. А этот чувак великан. Как он оттуда выбрался? Ну чисто технически – как?»

Я говорю: «Так он сперва помещался у меня на ладони. А теперь, сами видите, как отожрался. И по идее будет ещё расти».

Богемный мужик вздыхает: «Вы извините, что я его, получается, бросил. Я же не знал, что мой рисунок ожил. Просто представить не мог, что такое бывает! А то бы взял его к себе и кормил».

Я говорю: «Да вы не волнуйтесь, у него всё в порядке. Вон здоровенный и довольный какой. Он удачливый, только-только успел у нас появиться и сразу же встретил меня. Я его вижу и слышу; никогда не знаешь заранее, какие у тебя однажды откроются сверхспособности и к чему это приведёт. Но мне-то как раз грех жаловаться, Верко отличный. И по идее скоро вернётся домой. Может, к Новому году, может, попозже, этого точно не знает даже он сам. Но говорит, можно не беспокоиться, для таких, как он, любые приключения всегда хорошо заканчиваются. Все д-гоххи очень везучие, это у них такое же общее свойство, как крылья и лисья голова».

«Верко, – повторяет богемный. – Ну надо же. Это его так зовут?»

Я зачем-то пускаюсь в подробные объяснения (любовь к точности всегда была сильнее меня): «На самом деле, немножко иначе, у них совсем другая фонетика. Там в начале слова такой невоспроизводимый то ли чих, то ли фырк. И дальше не легче, например, в середине имени надо беззлобно, даже ласково зарычать. Ужас, короче. И мы решили, лучше уж я буду звать его „Верко“, чем постоянно фыркать, плеваться, хрипеть и чихать».

Верко тем временем по достоинству оценил манго. В смысле лопает так, что прилавки дрожат. Я его раньше манго не угощала, мне просто не по карману, они вон даже со скидкой по два с половиной евро за штуку, а ему меньше ящика глупо и предлагать; короче, отлично всё-таки, что Верко почти невидимый и экономически малограмотный, может с чистой совестью ограбить любой магазин.

«Так вы нормальная, получается?» – вдруг спрашивает богемно-суровый мужик. С учётом контекста это настолько прекрасно, что я глупо хихикаю, а Верко натурально складывается пополам от хохота, из чего, кстати, следует, что он