Стеклянный мир - Кун Кун

Могли бы и о результатах собственных детей побеспокоиться! – Но в трубку она сказала уже нормальным голосом: – Да, сдала. Ну так, средненько, не очень хорошо. Какой уж там престижный вуз! Ни в один из них она точно не прошла, даже не с самым высоким проходным баллом. Я недовольна. Понятно, что по аттестату ни Пекинский университет, ни университет Цинхуа ей не светит, но хотя бы в десятку лучших вузов страны она ведь могла бы попасть. Когда они писали что первый, что второй пробный текст, результаты у нее были одни из лучших. Те, кто тогда справился хуже нее, в итоге проходят в Фуданьский университет! – Не было слышно, что сказал ей собеседник, но Чэнь Сянлань вдруг резко подскочила с дивана: – Какая еще ошибка! Такие плохие результаты – это… это…

Чжоу Вэй поняла, какое слово хотела, но не смогла произнести в трубку Чэнь Сянлань: «месть». Она не раз прибегала к нему в личных разговорах, чтобы охарактеризовать им поступки дочери:

– Ты просто делаешь всё мне в отместку. И мне жизнь портишь, и свое будущее поганишь.

Вскоре Чэнь Сянлань стала жаловаться на бессонницу. Однажды Чжоу Вэй услышала, как мать, запершись в своей спальне, говорит с кем-то по телефону. Тайну хранила дверь, запертая на щеколду, и лишь обрывки фраз просачивались сквозь щель:

– Полное разочарование… Я растила ее в одиночку… Уже начала подыскивать институт… Финансы? Глупости: девушкам стоит изучать более практичные предметы… Это моя вина: не стоило просить тебя подвезти нас. Да, понимаю, что это просто глупое стечение обстоятельств, но она определенно встревожилась. Я собиралась сказать ей после выпускных экзаменов, а теперь все пошло прахом.

Кто-то другой теперь собирал горькие слезы Чэнь Сянлань вместо Чжоу Вэй. Черпак за черпаком, кувшин за кувшином, они с плеском лились в черную кадушку ночи, темную, как круглый затылок, за которым виднелось уже знакомое лицо пузатого водителя. Как и в прошлый раз в машине, он со спокойствием благодетеля терпеливо принял реплики Чэнь Сянлань, как хорошие, так и плохие. Толстобрюхий Будай-хэшан ворвался в их жизнь не затем, чтобы спасти все сущее: он был призван помочь одной-единственной разочарованной одинокой немолодой женщине. По ночам он, борясь со сном, выслушивал приливы ее сожаления, волну за волной, каждая из которых походила на предыдущую только тем, что была такой же влажной и соленой от вожделения и горечи. Прозревшая Русалочка достигла среднего возраста, и обвинения, звучавшие в ее голосе, приняли форму бурлящей вокруг морской пены. А Чжоу Вэй, иссохшей рыбешкой лежавшая на песчаном берегу неудач, была выброшена на отмель той же самой пеной.

Глава 7. Пропавшие без вести

Поезд мчался сквозь леса, горы, равнины, реки и рисовые поля. Он рассекал косые дожди и ветер, прорывался через густой туман, несся сквозь темную ночь, зажатую между двух дней. Поезд шел почти двадцать часов без остановки, и, только подобравшись к выгнутому, как хребет дракона, стальному мосту, постепенно начал сбавлять ход. Засидевшиеся пассажиры поднялись со своих мест и принялись сновать туда-сюда по коридору, забирая багаж, обматывая его пленкой и заворачивая остатки еды в целлофановые пакетики. Они натягивали снятую в дороге обувь и верхнюю одежду, тщательно проверяя, не забыли ли чего. Уборщик, вооружившись черным пластиковым мешком, производил последний осмотр вагона и размахивал метелкой с треугольной щеткой, напоминающей змеиную голову, залезая ею между опор в поисках смятых бутылок, шелухи от дынных семечек, одноразовых контейнеров. Чэнь Сянлань все еще болтала с сидевшей на соседней полке женщиной среднего возраста. Они говорили о погоде в Биньчэне[76], о том, какую одежду лучше надеть, и о маленьком сыне женщины, который терпеливо ждал, когда мама наговорится. За десять с лишним часов женщины стали близки, как сестры, и даже посвятили друг друга в кое-какие семейные тайны. Однако им помешал грохот замедляющегося поезда, и они немного отвлеклись от беседы. Шумный ребенок лет четырех-пяти наконец угомонился и, припав к запыленному окну вагона, замер в ожидании того, когда гигантский корабль наконец пришвартуется к берегу.

Но в Новом Свете не было ни вздымающейся в небо статуи Свободы, ни сверкающих портовых огней. Только толпа покрытых пылью людей, как колония муравьев, струилась по перрону, точно река из песка. Чэнь Сянлань и Чжоу Вэй тоже стали парой суетливых муравьишек, муравьишкой-мамой и муравьишкой-дочкой, чьи полусогнутые спины были навьючены черными нейлоновыми сумками весом под десять цзиней[77] каждая. Внутри лежали копченые колбаски, сухофрукты и мед, которые всучили им тетки. Помимо сумок, путницы волокли еще и хлипкий чемоданчик в семнадцать цуней[78] высотой, который им выдали из кладовки старшей тети. Когда его вынули оттуда, он был весь сморщенный от нетерпения, когда же его вновь пустят в ход после долгих лет отставки. Чэнь Сянлань считала, что чемодан все еще вполне годен, равно как и впихнутые в него термос, ланч-бокс из нержавейки, тонкое летнее одеяло и ворох старой одежды. В итоге сморщенный чемодан разбух от натуги, и Чжоу Вэй пришлось навалиться на него грудью, чтобы застегнуть молнию. Все понимали, что Чэнь Сянлань в первую очередь стремится доказать, что она сама еще способна стоять в строю, хоть и успела перед отъездом выразить свою позицию:

– Я тоже не хочу ехать, там так жарко! Но чего не сделаешь ради тебя? Как-никак, надо хоть поглядеть, где ты проведешь следующие четыре года.

Потом она собрала вещи, посмотрела прогноз погоды, расспросила бывавших в Биньчэне родственников о тамошней обстановке, завила волосы в парикмахерской и покрасила их в каштановый, а на обратном пути одолжила у пузатого водителя жутко дорогую «зеркалку».

Красная линия на термометре пересекла отметку в сорок градусов. Весь город бился в лихорадке, но никому до этого не было дела. Чжоу Вэй с обвитым вокруг шеи черным нейлоновым шнуром и камерой на груди, под тяжестью которой не могла толком выпрямиться, походила на совершившую тяжкое преступление изгнанницу. Пытка состояла в том, чтобы, истекая липким потом, на свинцовых ногах волочиться за маленькой туристической группой, состоящей из Чэнь Сянлань, младшей тети и младшего дяди, которые увлеченно осматривали искусственные скалы на побережье, музей фальшивок, улочку в старинном стиле и магазин матрешек. Приподнятое настроение матери только подчеркивало измученный вид Чжоу Вэй: на проявленных фотографиях она была в измятых, словно маринованные овощи, шортах и пропотевшей футболке; засаленная челка свисала по бокам лба двумя мягкими щупальцами, а выступающие скулы, загоревшие до черноты, поблескивали на солнце. Стоя рядом с державшейся бодрячком Чэнь Сянлань в