Девушка с кувшином молока - Маттиас Роземонд

я знала, что он не выдержит ни дня. И в самом деле, он вскоре пришел с букетом полевых цветов, и мое сердце растаяло. Позже, когда мы целовались, зажатый между нами букет здорово помялся.

Ян еще не сделал предложение, но стоило мне захотеть, он бы опустился на колени. Так Ян шагает по жизни: если ему кажется, что он нашел то, что ему нужно, то больше не оглядывается по сторонам, не найдется ли чего еще. Конечно, это хорошо для меня, ведь я могу не опасаться, что однажды он уйдет к другой.

До чего же огромные у него стали ступни! Раньше они не бросались мне в глаза. Когда мы присели отдохнуть на берегу канала, разница в размере обуви стала заметна. Тогда Ян с любовью обратился к моим ступням, спрашивая, не досадно ли им быть такими маленькими.

Потом мы долго-долго брели, взявшись за руки. Ян указал на укромное местечко в тени деревьев, куда явно никто и никогда не забредал – достаточная причина, чтобы мне с ним туда не ходить.

Сперва Ян утверждал, что ничего особенного за три года не произошло, но вскоре заметил, что я совсем притихла – по его словам, растеряла свою непосредственность, – в то время как Ян стал гораздо целеустремленнее. Он без конца повторял, что очень ждал нашей встречи. Я ответила, что тоже ждала. Тогда он начал еще больше недоумевать по поводу моей сдержанности.

Ян страстно желал лечь со мной в постель. Я попросила его подождать, а он стал спрашивать, чего именно. Я отмахнулась, говоря, что должна снова к нему привыкнуть, что, собственно, было правдой. Мне было стыдно, и я боялась, что он придет в ярость, узнав об истинной причине, – скажет, что я сама виновата.

В общем, я до смерти боялась, что он бросит меня на произвол судьбы.

Когда Виллем снова приехал из Гауды, Ян тотчас же заметил, как меня передергивает. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого звонка в дверь. В тот вечер мы сидели в моей комнате, и Ян поднялся было, чтобы пойти обратно в «Мехелен». Мария Тинс тогда, как и сейчас, запрещала ему ночевать в доме. Конечно, Яну показалось странным мое поведение. Как мне было объяснить, что в этот раз ему нужно остаться или увести меня с собой? Вроде бы я разозлилась на какое-то обычное его замечание, и Ян сказал, что я преувеличиваю. Внезапно мне почудилось, что я не могу дышать, – не хватало воздуха. «Но здесь есть воздух!» – закричал Ян. Такая нелепая ситуация! Я схватилась за горло, и Ян побежал вниз за водой, окно я открыла сама.

Когда Ян вернулся и положил руку мне на плечо, я его оттолкнула.

Тогда он спросил, не является ли Виллем причиной моего странного поведения. Я ничего не ответила, и в нем зашевелились подозрения. Ян завел речь о том, что Виллем в последнее время изменился: постоянно хватается за бутылку, легко выходит из себя, ведет себя непредсказуемо и выглядит неряхой. Потихоньку он стал выводить меня на разговор, например, спросил, что же могло приключиться, пока его не было, – заподозрил побои. Ян всегда в первую очередь думал о побоях. Я призналась, что он недалек от истины.

В дверь постучала мать со словами, что Яну пора уходить. Он послушал, поэтому в тот раз мы не договорили.

Позже, когда брат уже уехал из города, я позволила Яну сделать то, что ему давно хотелось. Заниматься любовью с ним было прекрасно, хотя он никогда не знал, как я отвечу на его ласку, впрочем, я и сама не знала. Иногда меня приводила в ярость его настойчивость, а порой я сама на него набрасывалась. Вскоре Ян разгадал, что мне нужно, чтобы прийти в настроение. Его терпение – просто божий дар.

Примерно через четыре года я во всем призналась. Как все произошло, уже не упомню. Я что-то сказала, он продолжил, и так далее. Тогда я спросила: «Ты правда хочешь обо всем узнать?» Честно говоря, я смутно надеялась, что Ян покачает головой, но он кивнул, и мне пришлось собраться с силами.

Мы с ним сидели на краешке кровати.

Я рассказала, с чего все началось: с борьбы, с боли, с моих просьб о пощаде. Виллем не мог иначе, он постоянно отодвигал границы дозволенного: то жаловался на отца, то оборачивался зверем и, кажется, наслаждался моими слезами. Он был всесилен, выдумывал якобы сказанные мною слова и угрожал всем их передать. Если бы мне только можно было вернуться в то время, когда все произошло впервые, уж я бы подготовилась и защитила себя. Я просто запуталась в его лжи и не могла отличить правду от вымысла. Он потихоньку сводил меня с ума. Попробовал меня поцеловать, мол, что тут такого? Было темно, и на следующий день ему предстояло вернуться в Гауду, и так далее. От нас всегда все держали в секрете, пусть и у нас будет свой секрет. Всякий раз Виллем обращал свои поползновения в шутку и обещал, что этого больше не повторится, настаивал до тех пор, пока я не прекращала сопротивляться. То есть, конечно, я сопротивлялась поцелуям, но остальному я просто позволяла происходить, словно отделяясь от собственного тела, словно меня сковывал холод. После Виллем как ни в чем не бывало гладил меня по голове и приносил губку с уксусом, потому что беременность в его планы не входила.

Ян спросил, продолжалось ли все после того, как он вернулся из Утрехта. Я дала уклончивый ответ, сказав, что его возвращение помогло. Не то чтобы Виллем окончательно отстал, но теперь, когда Ян обо всем узнал, я словно обрела часть своей прежней силы, смогла снова высоко держать голову и восстановить самообладание. Теперь я нарочно встречалась с Виллемом взглядом, словно приглашая его в свидетели того, что теперь я принадлежу Яну, а Ян – мне. Бедняга Ян даже слегка пугался, когда я бросалась ему на шею, – так мило. Слава богу, Виллем отступил.

Ян выслушал, не глядя на меня и не перебивая, разве что прерывисто дышал и пару раз попросил разъяснений.

Когда я досказала, то спросила его: ожидал ли он услышать подобное? Он слабо кивнул. Понятно, что не могло быть иначе, он же видел, что я обрезала волосы, когда не смогла дать ему, чего он хотел. Ян не забыл, как пару раз я оказывалась на пороге истерики, стоило нам уединиться. В общем, я делала все возможное, чтобы