Где начинается Европа - Тавада Ёко

целовала дочь при встрече, словно та только появилась на свет. Чтобы меня не поняли неправильно, я добавила, что здесь объятия с родной матерью – обычное дело. Даже в зрелом возрасте разрешено целовать мать, праздновать день рождения и получать от нее подарки. Я пояснила, что в Европе разница между детским и взрослым периодами жизни не так очевидна, но вычеркнула это предположение. Я не этнолог, поэтому сомневалась, что вправе делать подобные заявления. Была бы этнологом, знала бы, почему тут придают такое значение этому празднику. Зачем вообще отмечать день рождения? Прожил очередной год и не умер? Я отказалась это комментировать и дописала, что нельзя поздравлять именинника заранее, иначе навлечешь несчастье. Вдруг мне пришло в голову, для чего это всё. Возможно, человек отмечает день рождения, чтобы выделиться. У него, в отличие от остальных, особое отношение к этой дате. Я написала, что здесь люди постоянно ищут то, что отличает их от других. Через три минуты я зачеркнула и это предложение, вспомнив, что у многих дата рождения совпадает и к тому же люди здесь регулярно и с удовольствием обсуждают знаки зодиака. Невозможно стать единоличным владельцем знака, приходится делить его примерно с одной двенадцатой частью населения. Следовательно, мое предположение, будто день рождения отличает одного человека от другого, нелогично. Я ограничилась комментарием, что здесь любят отмечать дни рождения и обсуждать знаки зодиака, особенно ночью, после долгой дискуссии о политике.

Я была недовольна первой статьей, так как не могла объяснить ничего из того, что описывала. Однако редактор утверждала, что это и не нужно: в большинстве случаев суеверия не поддаются никакому объяснению. Я пообещала ей в следующий раз написать о Рождестве и Дне германского единства. Поскольку у меня не было собственной печатной машинки, я часто обращалась к Мартине – студентке, живущей напротив. Каждый раз, будто следуя ритуалу, я спрашивала, не могла бы она обойтись пару часов без своего устройства. Ни разу не видела, чтобы она печатала. Да и она никогда не упоминала при мне письменные работы. Каждый раз, когда я заходила, она говорила, что пока ничем не занята, так как не может сосредоточиться. Все предметы в ее квартире, за исключением солонки на обеденном столе, выглядели так, будто их давно никто не трогал. Как-то Мартина говорила, что почти ничем не пользуется, поскольку часто ночует не дома. И всё же я не понимала, почему ее жилище походило на гостиничный номер, в котором давно никто не останавливался, номер, который больше не используется по назначению, потому что там уже не устранить следы ужасного происшествия.

В тот день, когда я снова собиралась задать привычный вопрос, у Мартины пронзительно зазвенел будильник. Вместо того, чтобы отключить его, она закрыла глаза. Губы беззвучно шевелились. Похоже, она считала про себя. Немного погодя она нарочно очень медленно подошла к будильнику и нажала на кнопку. Он наконец замолчал. Я не сказала ни слова, но она всё равно глядела на меня с испугом, будто ее в чем-то упрекнули. Смущенная и гордая одновременно, Мартина ответила на мой немой вопрос. Это упражнение. Она тренировалась выдерживать звуки, предвещавшие катастрофу, без суеты и паники. Раз в неделю Мартина посещала психотерапевта. От каждого звука, который проникал в уши – будь то звон будильника, скрежет автомобильных тормозов или незнакомые детские голоса, – она чувствовала себя абсолютно беззащитной.

– От чего ты хочешь защититься?

Мартина проигнорировала меня и ответила на вопрос, который я не задавала:

– Нет, не хочу.

Я промолчала, и Мартина продолжила рассказ; пару дней назад она шла к метро и недалеко от входа услышала детский оклик: «Папа, смотри!».

Мартина не видела девочку: та стояла в одном из коридоров, к которым вели лестницы. Мартина слышала только голос и не могла сдвинуться с места. Она выжидала, пока к ней вернется способность шевелиться. Затем она поторопилась обратно домой. Сил на запланированную встречу с подругой больше не было. Голос девочки залетел в ухо, как невидимая ручная граната, и беззвучно взорвался в теле. После этого происшествия Мартина не выходила из дома три дня и ни с кем не разговаривала. Я осторожно намекнула, что тоже испытывала одержимость голосом. Она и не знала, что я до сих пор в этом состоянии. Впрочем, она вообще не думала о других. Однако находиться под влиянием голоса было не так уж плохо.

– А вообще, под конец этот голос даже показался мне привлекательным, – заявила я нарочито радостно, но выражение лица Мартины ни капли не изменилось.

Хоть взгляд и был обращен на меня, она явно ничего не поняла. Я предложила надевать на улице плеер, чтобы защищать уши. Мартина достала Walkman из ящика и проверила, работает ли он. Я поинтересовалась, общалась ли она с нашим новым соседом.

– Ты о ком?

Никакого нового соседа она не видела.

Когда я засобиралась в свою квартиру, к Мартине пришел парень. С его появлением обстановка будто разрядилась. Я дышала медленно и глубоко. Я так соскучилась по кассете, что сразу же попрощалась с парой и, забрав печатную машинку, отправилась домой.

В тот день и еще несколько суток подряд у меня не получалось писать, потому что голос из магнитофона становился всё громче и громче, пока в конце концов не начинал заглушать стук печатной машинки. Я выключала магнитофон по нескольку раз в день, но он включался снова.

«Тебе не нравится, что я пишу?» Я впервые обратилась к голосу вслух.

«Или ты имеешь что-то против напечатанных букв?»

Ответа не последовало. Я зажала паузу на магнитофоне, чтобы он замолчал. Вдруг автоматически сработал радиобудильник. Я не понимала, как технически связаны между собой эти приборы. Новости.

Голоса из радиобудильника тоже были невыносимы. Не потому, что я больше не хотела ничего слушать, кроме кассеты. Напротив, радио ненадолго освободило меня от голоса романа. Из радиоприемника в дом проникали другие звуки: голоса политиков, голоса портовых рабочих, голоса литераторов… Я недолго в них вслушивалась. Вновь и вновь я возвращалась к голосу из романа, не зная, хочу ли от него избавиться.

V

Наступил мой день рождения.

На столе, скрючившись, лежали десять тонких ноющих пальцев. Они вырастали из небольшой ладони, которая, как я поняла лишь спустя время, принадлежала мне. Окна закрыты, как часто бывало во сне. На этот раз всё происходило наяву. Во сне обычно ничто не кажется странным, и у меня всё на месте. Теперь же многое пропало. Сперва я попыталась нащупать правое ухо кривым указательным пальцем: оно исчезло. Куда делось правое ухо? Упало со стола? Оно вообще там лежало?

Где