Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

– А… Анька, ты, что ли? – В его голосе радость. Ничего, кроме радости. – А почему Буранова вдруг – Ильясова же.

– Ну развелась! Девичью фамилию вернула.

Слова на морозе становятся облачками пара.

⁂

Это оказалось так странно: не брать, а давать интервью. Да еще самому Марку! Вспомнилось, что он ведь работал на войне, и был ранен, и чуть не умер. А потом пожалел, что не умер – когда выяснилось, что никогда не сможет ходить, – и стал писать книгу, чтоб избавиться от таких мыслей… В общем, я оробела и даже отказалась от предварительной вычитки текста. Обе мы с Галошевой прочитали статью уже в газете.

«Выбор сувениров, который предлагают Анна Буранова и Галина Ошева, необычный. В магазине "Белый шиповник" вы найдете павловопосадские платки, посуду с новгородской росписью, сибирские берестяные туеса, уральские малахитовые шкатулки. Латунные колокольчики, отлитые на Валдае. Охотничьи ножи от оружейников Златоуста, тульские самовары. Каждую такую вещь хочется долго держать в руках, она будто говорит с тобой. Одним словом, в этой сувенирной лавке представлена история и бытовая культура нашей большой страны».

Галошева, дочитав, уставилась на меня. Какое-то время мы молча пялимся друг на друга, потом я говорю:

– Галь… В Таволгах есть завод, я в интернете читала. Керамический. Горшки там, кувшины… Давай после Нового года съездим?

⁂

Если лечь на пол и лежа смотреть в окно, то видно только небо. В детстве я любила вот так себя обманывать: когда небо безоблачно, то кажется, будто за окном лето. Легко представить, как сейчас выскочишь во двор в одном платье, пробежишь по дорожке, вдоль которой уже вымахали лопухи и крапива, обхватит тебя теплый воздух с запахом нагретой земли, солнце проложит четкую границу: вот тень, а вот свет.

Я вздыхаю, поднимаюсь с пола и плетусь наряжать елку.

Раньше наряжали ее вместе с Игорем, и у меня что-то не то получается в одиночку: пластиковая наша елочка стоит в углу, как пришедший не вовремя гость.

В девять вечера в дверь звонит Галошева. На ее румяном с мороза лице нарисованы изумительные соболиные брови. Ставит у порога звякнувший пакет.

– Давай, – говорю, – Галка, вспомним все плохое за этот год. Выпьем и забудем к чертовой матери!

Мы садимся за стол и принимаемся вспоминать. Мы вспоминаем плохое по очереди, по кругу. От прошедшего года мы переходим к целой прожитой жизни и вспоминаем плохое там. Очень скоро жизнь начинает казаться чередой проблем и несчастий. Мы ревем, мы выпиваем все, что было в пакете, – в конце концов Галка, зажав рукой рот, уносится в туалет.

А я подхожу к окну и гляжу на улицу. В свете фонарей хорошо видно, как с неба идет снег. Идет тихо, спокойно, легко объединяя бесконечную небесную даль с земной твердью и основательностью.

За десять минут до курантов звонит отец.

– Слышь, дочь… Я тут машину продал. Вам, наверное, для этого вашего… как его… ларька? – оборотных средств не хватает. Скинь мне, что ли, номер своей карты, я переведу. И давай там… – он откашлялся, – с наступающим, в общем.

Он отключился, а я все стояла, прижав телефон к уху, и слушала гудки. За ними был еще какой-то гул, как будто набегали на берег морские волны.

В туалете рвало бедолагу Галошеву. Но и в этих прозаических звуках слышался непреходящий шум вечного моря.

Если все так

Под утро Эдику Бебекину привиделся странный и даже гадкий какой-то сон.

То есть сначала ему мирно снилась Воздвиженская, редактор. «Ва-ря! Ведь был пресс-релиз! – говорил ей Эдик. – Там ясно было сказано: спасатели Потаскуева вытащили за лето шесть утопленников! Я так и написал: "шесть"! А ты зачем-то исправила на "около десяти"». – «Я просто хотела приукрасить работу спасателей!» – Воздвиженская отвечает. Здесь, надо сказать, ничего странного еще не было: с явью сон не расходился нисколько. А вот потом… Потом вдруг случилось что-то. Или дворник за окном шуркнул метлой, или девчонка эта рядом пошевелилась – но сгинула Варя, дурында, а ему, Эдику, мучительно захотелось взять шершавую такую, умеренной длины веревку и, обмотавши ее вокруг дверной ручки, удавиться.

«Как приятно, должно быть, ее прикосновение к шее, – мечтал Эдик, идя с веревкою к двери, – больно, а приятно: как коросту когда сдираешь, подсохшую корочку на сбитой коленке».

С этим он и проснулся.

«Ни хрена себе, – подумал, – грезы! И главное-то – откуда?» Все же нормально, все в порядке у него…

Юльке же было стыдно. Ох, как ей было стыдно и плохо. Она маялась тяжким чувством совершённого предательства, и на вопрос внутреннего адвоката: кого, кого она предала? – молчал упрямо неуступчивый внутренний обвинитель. Молчал, оставаясь при особом мнении и даже как будто дополнительно расстраиваясь: разве можно, мол, таких простых вещей не понимать?

Она лезла под горячую воду – садилась на дно ванны, открывала кран, подставляла голову. Хотелось почему-то, чтоб струя непременно била в затылок. Чтоб даже больно.

Считается, что человек играет в своей судьбе главную роль. С одной стороны, не поспоришь – судьба-то именно его, не чья-нибудь; кому ж и играть главную роль, как не ему? А с другой стороны, человек ведь не один на свете живет. И бывает, что никак не прорвется на подмостки собственной судьбы – статистом служит в судьбах родных, знакомых, а то и не знакомых вовсе людей. Случайным персонажем проходит по сцене, произносит положенное «Кушать подано». Иногда с большим чувством и полной ответственностью произносит! Но ни чувство, ни ответственность не помогут: миг отлетит, отзвучат слова роли, и неминуемо человек этот будет забыт. Понимаешь, Юлька?

Струя бьет в затылок. Юлька жмурится, обнимает себя за голые плечи.

Раздается звонок в дверь.

За дверью – Эдик. В руках его поздний сентябрьский гладиолус, белый, как белый флаг.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Выходи за меня замуж!

Юлька открывает глаза и мотает головой. «Да не могу я, – думает, – хотеть за него замуж. Ни фига себе – грезы… Да чтоб он сдох вообще!»

⁂

Редакция газеты «Понедельник», суетливо-деятельная днем и бездумно веселая вечером, по утрам была мрачна, словно похмельный сантехник. Гудение компьютеров, возня уборщицы, запах мокрой ее тряпки… И крайне редко почему-то – Эдик не знал, свойство ли это всех газет или не повезло только им, – редакцию посещали хорошие умные интересные люди. Нет такого, чтоб шел человек по улице и подумал: дай-ка в редакцию, что ли, заверну! Расскажу там что-нибудь хорошее, умное, интересное… В