Ваш вылет задерживается - Бэт Риклз

косые взгляды и тайные улыбки, объятия, которые мы размыкаем за долю секунды до того, как они перерастут в нечто большее, чем дружеское приветствие или прощание?

Боже. Так и есть, правда?

У меня роман с почти женатым мужчиной.

Я все время твердила себе, что мы просто ходим по краю, но… Ну да, мы ни разу даже не поцеловались – и что, это делает нашу связь менее предосудительной? Именно поэтому я не могу рассказать всю правду о нем друзьям или семье? Поэтому сгораю со стыда, когда меня о нем спрашивают? Я же знаю в глубине души, что мы поступаем нехорошо.

Вот от чего я отмахивалась, вот в чем не желала себе признаваться всякий раз, когда загоняла себя в угол, плодя вроде бы безобидную ложь. Когда мы с Маркусом провели ночь вместе, я, конечно же, все выложила своим университетским подругам. Они заказали мне дорогущее мороженое Ben & Jerry's[18] через Deliveroo[19], когда несколько дней спустя я отшила его в офисе, а потом рыдала им в трубку. А когда он официально начал встречаться с Кейли, я уже не могла признаться: «Да, девчонки, между нами все еще кое-что есть, пусть и невинное». Потому что головой я понимала – они скажут, что я разлучница. А родители думают, что он просто коллега, к которому я слегка неравнодушна, но боюсь испортить дружбу и поэтому не делаю первый шаг…

И все это время, плетя паутину безобидной лжи вокруг наших отношений, я оправдывала себя одним и тем же: ведь так и должно быть. Весь этот флер «запретной любви»… Всем хочется верить в сказку о том, что «истинные чувства преодолеют любые преграды». Вот и говоришь себе: «Нет, никакой это не тревожный звоночек, просто очередное испытание на пути к счастью».

Меня вдруг мутит. Это злая пародия на бабочек в животе – тех самых, которые начинают порхать каждый раз, когда я представляю себе лицо Маркуса в момент моего признания в любви.

А Кейли – она и правда такая хладнокровная стерва? Или это просто образ, который я сама и нарисовала, чтобы не чувствовать вину? Разве я сама на ее месте не смотрела бы волком на девку, к которой так привязан мой жених?

И тут Леон спрашивает:

– Ты ведь не всерьез собиралась сорвать свадьбу?

– Я… я не знаю.

Все я знаю. Но только сглатываю, ненавидя себя, ненавидя это зеркало, которое перед мной сейчас поставили. Если бы не задержка из-за непогоды, ничего бы этого не было. Я бы и дальше жила себе в блаженном неведении, причем вполне добровольно.

И я добавляю:

– Наверное, я просто хотела… я думала… попробую сегодня вечером улучить минутку, поговорить наедине и рассказать ему о своих чувствах. А потом… потом…

– А потом он сбежал бы с тобой вместо свадьбы с моей сестрой. – Леон кивает, явно не особо рассчитывая на ответ, и отхлебывает свой приторный чай. – Что ж, удачи. Как я уже сказал, забирай его себе. Ей без него только лучше будет.

– Ч-что?

– Ей без него только лучше будет, – повторяет он. – И никто из нас не расстроится, если он исчезнет. Никто у нас в семье не прыгал от счастья из-за этой помолвки, так что скатертью дорожка. Вам обоим.

Я ошарашенно глазею на него, а Джемма тем временем немного приходит в себя и хватает Леона за руку.

– Погоди-погоди-погоди. – Она делает паузу, чтобы собраться. – Ты что, серьезно? То есть он правда никому не нравится? Ты издеваешься, что ли?

– Но почему? – вырывается у меня. – Почему он никому из вас не нравится?

Если честно, это просто бальзам на душу: оказывается, семья Кейли терпеть не может ее жениха. И пусть они окончательно возненавидят Маркуса за то, что он бросил Кейли ради другой женщины – ради меня (боже, я и правда та самая разлучница, почему до меня только сейчас дошло?), – он и прежде не вызывал у них восторга, так что удар будет не таким сильным. Может, он даже обрадуется, что ему больше не надо вливаться в такую враждебную семью.

Потому что, если там все такие, какими мне кажутся Кейли и Леон, вряд ли он так уж мечтает породниться с этими людьми. Наверняка он просто чувствует себя в ловушке обязательств, понимает, что зашел слишком далеко и отступать поздно. По крайней мере с Кейли у него есть определенность в отношениях, а вот в нас – в то, что мы с ним можем стать чем-то большим, чем просто друзьями, – он не верит.

Но это не мешает мне броситься на его защиту.

Леон фыркает, и в усмешке, кривящей его губы, проскальзывает горечь, от которой моя досада вспыхивает с новой силой.

– С чего вообще начать? – говорит он и, порывшись в сумке, что-то швыряет на стол.

Это блокнот. Тот самый, в зеленом кожаном переплете: я видела, как Леон что-то писал в нем во время полета, а потом изучал, когда я спросила насчет речи.

Блокнот шлепнулся на стол раскрытым, и мы с Джеммой наклоняемся, вертим головами, силясь разобрать каракули, – а Леон уже продолжает:

– Он напыщенный, самовлюбленный, хам и сноб… Вечно считает себя самым умным и уверен, что если у него есть деньги, значит, он лучше всех. Смотрит на других свысока, общается так, будто делает величайшее одолжение. И добро бы хоть общался. Я по пальцам одной руки могу пересчитать наши встречи за все время, что они вместе. Раньше Кейли постоянно приезжала или хотя бы звонила по видеосвязи – но теперь, когда он появился, даже этого не дождешься. А когда они все-таки приезжают… такое ощущение, только и ждут, когда можно будет свалить. Вернее, он только и ждет.

– Неудивительно, если вы все так паршиво к нему относитесь, – бормочу я.

Леон щурится и смотрит на меня в упор. Враждебность возвращается с новой силой – я прямо кожей чувствую эти колючие искры, но на этот раз не отвожу взгляд.

Он рычит:

– Мы были с ним предельно любезны…

– Ну да, конечно. Прямо как со мной сейчас…

– Это другое дело.

– Не сомневаюсь.

Мой голос сочится презрением – я и не знала, что умею так разговаривать. Похоже, это задевает Леона – он ерзает на стуле, и я мысленно радуюсь: так тебе и надо.

– Даже когда он заявился без предупреждения на Рождество – они с Кейли только-только начали встречаться, и мы его вообще не знали, – мы сделали все, чтобы он чувствовал себя желанным гостем, из кожи вон