Моя дорогая Ада - Кристиан Беркель

я не понимала, что она имеет в виду. Доктор Герхард Бушатски и его жена Гертруда, которую он всегда успокоительным тоном называл «Трудхен» или «Трудель», на что она обычно парировала «Герти», тоже не пропускали ни одного вечера. Дядя Вольфи и дядя Ахим были офтальмологами, дядя Герхард специализировался на внутренних болезнях, а тетя Гертруда была терапевтом. Помимо Мопп, она была единственной работающей женщиной из окружения родителей.

В такие вечера возникло твердое правило: помимо бутербродов и алкогольных напитков они посвящались определенной теме, предложенной хозяевами или гостями. Задача возлагалась исключительно на «властителей мира», как иронично называла их мать. В этот момент мне всегда становилось за нее стыдно, хоть я и не понимала почему. Возможно, из-за нарочитых, нередко растянутых интонаций. Но, как назло, в этот вечер вспыхнуло небольшое восстание, которое потом еще долго обсуждалось. Ко всеобщему изумлению, с кресла поднялся для очередной бесконечно скучной речи не дядя Герхард, а его жена, тетя Гертруда, а дядя Герхард лишь повернулся вполоборота.

– Мы решили, что на сегодняшнюю тему должна высказаться Трудхен – ведь кто раскроет столь важную для нового общества тему воспитания лучше, чем жена и мать.

– Работающая жена и мать, Герти, не следует оставлять это без внимания, верно? – резко добавила тетя Гертруда и, выпрямив спину, объявила тему своего выступления:

«Воспитание наших детей: верный или неверный путь?»

После короткого пристального взгляда по сторонам она снова села – так же прямо, как и стояла.

– Я бы хотела начать с того, – заговорила тетя Гертруда, – что мое выступление основано на просветительской работе моей дорогой коллеги доктора Йоханны Хаарер «Мать и ее первенец».

Мужчины особенно ревностно закивали, пытаясь восполнить приписанный им во вступительных словах дяди Герхарда недостаток компетентности.

В дверь зазвонили.

– Наверное, это Шорши! – радостно воскликнул отец.

Дядя Шорш приехал из Австрии, а именно из Вены – города, которым бредила моя мать, хотя никогда там не была. Это неважно, заявляла она, гордо подняв голову: она видела столько прекрасных изображений переулков и кофеен, Нашмаркта, Бургтеатра, Оперы, собора Святого Стефана и музеев, запоем прочла лучшие романы от Йозефа Рота до Хаймито фон Додерера, не припустила ни одного фильма с Бергнером и Весели, собирала фотографии с выступлений Макса Рейнхардта, Александра Моисси, Эдуарда фон Винтерштайна, Эрнста Дойча и Фрица Кортнера, она знает этот город целиком и полностью, гораздо лучше тех, кто сейчас по нему шатается, а Шорш жил в Вене, в Оттакринге, и быстро проложил себе путь до центрального района, «тертый калач… как твой папа», – часто многозначительно добавляла она, словно существовала какая-то тайная связь, о которой мне, несмотря на плодовитость темы, говорить не следовало.

На самом деле дядю Шорша звали Ганс Георг, но его с детства все звали Шорш или Шорши. Он отличался от остальных членов компании живостью ума и насмешливым взглядом, а от моего отца – обостренным деловым чутьем. «Все, к чему он прикасается, превращается в золото», – восхищенно вздыхала мать. Или: «Он умеет делать деньги из воздуха». И видимо, так оно и было: даже мой отец, который никогда ни у кого не просил советов, консультировался с ним по таким вопросам. К сожалению, его «информация» часто нуждалась в интерпретации, что редко удавалось отцу. Позднее на фондовой бирже он с большими сомнениями сделал выбор в пользу бумаг, цены на которые резко упали на следующий день. «Это из-за его происхождения, – сказала мать, – раньше у него в бумажнике была абсолютная пустота, и теперь он никак не может насытиться. Ну, он зарабатывает все своими золотыми руками». Она ни секунды не сомневалась, что отец был самым искусным хирургом на свете.

– А теперь ты будешь потихоньку готовиться ко сну, верно, детка? – сказала мать, коротко кивнув в сторону лестницы.

– Мамочка, еще минуточку, самую маленькую, ну пожалуйста. Пока дядя Шорши не выпьет первый бокал, хорошо? – взмолилась я.

– Но потом ты отправишься наверх без уговоров и возражений, юная леди.

Я разочарованно пожала плечами и послушно кивнула.

– Какой воспитанный ребенок, – прошептала тетя Аннелиза дяде Ахиму достаточно громко, чтобы все услышали. Я ненавидела, когда мать отправляла меня спать на публике.

– Эта невинность очаровательна, правда, Ахим?

И снова тетя Аннелиза шептала слишком громко, и я снова намеренно проигнорировала услышанное.

Такова была жизнь среди взрослых: понимать, что следует или не следует слышать и когда неизбежно требуется ответ, а когда нет, – целое искусство. Все хвалебные упоминания следует игнорировать, иначе сразу последует замечание.

Вошел Шорши.

– Рад служить.

Все захихикали и нервно замахали руками. Отец сунул ему бокал вина.

– Опять сладкое вино для мигрени, Отто?

– Ошибаешься, дорогой, на этот раз вино с твоей родины, ротгипфлер.

– Слава богу.

– Шорш, садись. Трудель как раз собиралась начать выступление, – сказала мать.

– Ваш покорный слуга.

Тетя Гертруда начала во второй раз.

– Дорогой Шорш, тема – воспитание наших детей: верный или неверный путь, на основе работы моей коллеги Хаарер «Мать и ее первенец». У каждого из нас уже появился первый ребенок, и у большинства – в непростых обстоятельствах. Сала, – она с улыбкой наклонилась к моей матери, – подает хороший пример и через несколько месяцев подарит жизнь еще одному гражданину.

Я решила, что ослышалась. Послушно подняла палец, как в школе, чтобы высказаться. Мать покачала головой, но многозначительно мне подмигнула.

– Наши старшие дети либо выросли во время войны, либо сразу после нее, в тяжелых условиях, – продолжила тетя Гертруда, которой не нравилось, когда ей мешали или тем более перебивали, – и, судя по всему, этот несколько более тяжелый старт не повредил им, а даже наоборот. – Она бросила на меня строгий взгляд. – Они часто кажутся более стойкими, решительными, но, прежде всего, как неоднократно подтверждает моя коллега Хаарер, дело в том, что они не избалованы.

Все внимательно слушали, даже дядя Шорш сидел молча.

– Так что же коллега Хаарер имела в виду, говоря о неудачном воспитании, которое ставит под угрозу жизнь семьи и маленького ребенка?

Тетя Гертруда выдержала многозначительную паузу, как обычно делали мужчины, а затем с новой силой продолжила:

– Всем вам известен фенотип орущего ребенка, домашнего тирана – черта, обычно сильнее выраженая у мальчиков, которые значительно быстрее приспосабливаются к семейным потребностям и за счет этого позднее развивают лучшее социальное поведение. – Очередная снисходительная улыбка в мою сторону. – Тем не менее ребенок лишь отчасти виноват в этом неприятном и, я бы даже сказала, неизбежном фенотипическом процессе.

– Фенотипическом? Слушайте, слушайте, – перебил ее Шорш.

Тетя Гертруда равнодушно продолжила:

– Йоханна Хаарер придает большое значение опыту, возможно, интуитивно полученному женщинами во