Коты Синдзюку - Дуриан Сукегава

наклонился, погладил его по голове. Кот издал довольный звук, перевернулся на спину и подставил живот.

— Ты так о них заботилась, что они стали совсем ручными, — с приятным удивлением в голосе заметил я.

— Да, это правда, — Юмэ кивнула. — Но ведь рано или поздно это место тоже снесут. И что тогда делать? Куда мне с ними идти?

— С таким-то их количеством… — окинул я пушистую толпу взглядом. — Держать их в баре тоже не вариант.

— Некоторые вообще сердятся, когда мы подкармливаем кошек…

— Да, теперь часто можно услышать, что люди возмущаются по этому поводу… А тут их еще и так много, что это, конечно, создает проблемы.

— Я понимаю, — вздохнула Юмэ, — но я не могла просто бросить их.

Она на какое-то время замолчала. Гладя кошек по шеям, Юмэ то и дело бросала взгляд на ночные огни Синдзюку.

Жизнь Юмэ, запечатленная в нарисованном ею генеалогическом древе кошек, открывалась передо мной с совсем иной стороны. Я и представить не мог, что она была настолько суровой. Постепенно мне стало ясно: как бы искренне ни было мое желание, мне не позволено так запросто говорить что-то вроде «хочу написать дораму».

— Эм… можно спросить кое-что? — не то чтобы она уловила нечто по моему лицу, но ее голос прозвучал немного сдавленно.

А то, что последовало дальше, оказалось словами, которые я совершенно не ожидал услышать.

— Вопрос с будущим кошек важен, конечно… но мне кажется, что еще до того, как это место снесут, Яма-сан сам сломается.

— А?.. Что?

Всего на несколько секунд мою голову будто окутал пар, стало жарко. Юмэ посмотрела на меня прямо, не моргая.

— Яма-сан, вы всегда выглядите таким уставшим.

— Ну, может быть.

— Мне кажется, я знаю почему, — Юмэ снова ненадолго замолчала. — Потому что вы занимаетесь не своим делом.

— Нет, я и сам это понимаю…

— Вы говорили, что вам отказали в сорока девяти вопросах для викторины подряд.

— Да, именно так.

Пока я размышлял, почему даже Юмэ напоминает мне об этом, я сморщил нос и попытался изобразить улыбку:

— Я просто немного не в своей тарелке.

— Но я как-то раз слышала, о чем вы говорили. Вы спрашивали: «Какое слово больше всего подходит для определения кризиса в жизни человека?»

Так и есть, припоминаю: я вроде бы говорил об этом с Гэта-роком или с кем-то еще.

— Ответ был таким: «Когда тебя не выбирают, а ты не можешь этого изменить». Так ведь, кажется?

— Ага, именно так, — припомнив, кивнул я.

— У меня аж слезы навернулись. Потому что я подумала, что это правда. Может, это и не вопрос для викторины, но это прекрасные слова. Поэтому мне кажется, — осторожно продолжила она, — что для Яма-сана должно найтись что-то другое, что ему больше подходит.

Не зная, что ответить, я пробормотал:

— Спасибо.

Но Юмэ все продолжала говорить, будто не обращая внимания на мою растерянность:

— Вы ведь пытаетесь понравиться множеству людей, пытаетесь делать то, что на самом деле вам совершенно не подходит, то, к чему не лежит душа.

— Возможно. Но телевидение и радио — это ведь средства вещания на большую аудиторию. Волей-неволей начинаешь думать об этой самой большой аудитории даже в гостиной собственного дома.

— А где находится эта «большая аудитория»?

— Ну… просто…

Перед глазами возникли головы людей, заполнившие вокзал Синдзюку. Это, без сомнения, и была та самая «большая аудитория».

— Действительно ли она есть, эта «большая аудитория», существование которой под вопросом? Вы пытаетесь говорить с ней и в итоге не говорите ничего. Не поэтому ли вы всегда так измотаны?

— Э-э-э… — я даже не сразу нашелся с ответом.

— Простите. Я, вероятно, позволила себе много лишнего, — Юмэ опустила голову.

— Н-нет, все в порядке. Спасибо. Наверное, ты права.

И пускай мой ответ был именно таким, я почувствовал, словно с ночного неба свалилась дыра и я проваливаюсь в нее. Я попытался сказать что-то еще, приоткрыл рот, но ни одно подходящее слово так и не приходило на ум.

— А я думала… Яма-сану стоит стать поэтом.

— Поэтом? — аж переспросил я, не поверив своим ушам.

— Иногда твои слова вдруг вспыхивают, как пожар. Слова, которые доходят до кого-то одного.

— До одного?

— До меня…

Мне стало ее бесконечно жаль. Я отчетливо ощутил это чувство по отношению к Юмэ.

Я сдавленно метался, не зная, стоит ли мне встать со стула. Если бы я мягко приблизился к Юмэ, обнял ее за плечи, если бы наши взгляды встретились, то, казалось, само собой начало бы отсчитываться новое время. Но, возможно, это была лишь моя иллюзия. Ведь то, что так искренне говорила Юмэ, касалось моего образа жизни и моего восприятия этого мира.

Поднялась именно Юмэ. Она оторвала руки от кошек и сдвинула в сторону оконное стекло. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Пьяные крики и музыка из баров донеслись четкими, ясными звуками, коснувшись кожи. В унисон им отозвались кошки.

— Я иногда пишу стихи.

— Стихи? Поэмы? — голос мой прозвучал слишком удивленно.

— Да. Это, конечно, немного стыдно… но можно я вам прочту?

— Да, конечно.

Я сказал это, а сам вновь ощутил, что передо мной совершенно неожиданный поворот. В моей голове жила только Юмэ-художница, рисующая котов, поэтому слово «стихи» не сразу нашло свое место в ее портрете, нарисованном моим воображением.

Тем временем Юмэ достала из тряпичной сумки, стоявшей на полу, потрепанный блокнот и принялась перелистывать страницы.

— Думаю, это подойдет.

Держа блокнот наготове, она слегка улыбнулась. Затем медленно указала на сидевшего рядом Коко:

— Коко.

Словно понимая, тот поднял хвост и слабо мяукнул:

— Мя-а-а-а.

— Сейчас я прочту тебе свое стихотворение.

Я смотрел на ее губы. Из-за ветра выбившиеся из хвостика пряди касались щек, чуть подрагивали — так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и я коснусь их.

Коко

За поворотом глухого переулка,

В его укромном, темном закоулке,

Цветет одуванчик — светлый страж.

Я тихо подойду и носом трону,

И шепчет он мне аромат знакомый —

Его слова лишь раз.

За поворотом глухого переулка,

В его укромном, темном закоулке,

На кирпичах дрожит бабочка-парусник.

Я подошла — и крыльями она вспорхнула,

И тень на небо и на землю пала,

Коснувшись лишь однажды.

За поворотом глухого переулка,

В его укромном, темном закоулке,

Звезды поют, кружится тьма живая.

Я приближаюсь — и в ответ дрожит

Сердце ночного неба, и звезда срывается,

Срывается для меня всего один раз.

Закончив читать, Юмэ закрыла блокнот. Слова в ее устах все еще звучали немного по-детски, но их подбор