Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

жильца зайти с ним вместе к председателю суда. Фожа отнекивался, извинялся, но затем все-таки решительно отказался, причем в его голосе явственно звучало раздражение. Был вторник – день приемов у Растуалей. В конечном счете Буррет вошел к Растуалям, а Фожа спокойно направился к себе. Муре не мог понять, с чем связан его упорный отказ, ведь там обедали все клирики церкви Святого Сатурнина – аббаты Фениль, Сюрен и другие. Духовные лица Плассана с удовольствием наслаждались прохладой у каскада Растуалей, так что поведение нового викария было совершенно непонятным и даже вызывающим.

Дома Муре сразу прошел вглубь сада, чтобы взглянуть на окна верхнего этажа. Секунду спустя на одном из них шевельнулась занавеска: жилец подсматривал не только за гостями Растуаля, но и за участком супрефектуры.

Наутро, в среду, Роза доложила хозяину, что у жильцов уже больше часа находится аббат Буррет. Муре мгновенно вернулся в столовую, вспылил в ответ на вопрос Марты «Что ты ищешь?» и пробормотал что-то несуразное насчет документа, без которого не может уйти из дома. Он поднялся к себе, долго прислушивался к происходящему наверху, а услышав, как скрипнули по полу ножки стульев, медленно спустился по лестнице и чуть задержался, дожидаясь посетителя.

– Какая приятная неожиданность, господин аббат! Возвращаетесь в церковь? До чего удачно, ведь нам по пути. Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Буррет с радостью согласился, и они не торопясь двинулись к площади Супрефектуры. Аббат был добродушным толстяком с наивным лицом и большими голубыми, по-детски доверчивыми глазами. Широкий шелковый кушак сильно перетягивал его мягкий круглый живот. Он шагал, пыхтя, тяжело ступая и слегка откинув голову назад; руки у него были непропорционально короткие.

– Итак, – перешел к делу Муре, – вы навестили нашего дорогого господина Фожа… Позвольте поблагодарить вас за то, что сосватали нам такого безупречного жильца.

– Он и впрямь достойный человек, – согласился священник.

– Мы совершенно не замечаем присутствия в доме чужих людей, так тихо они себя ведут. А уж до чего аббат вежлив и благовоспитан! Знаете, мне говорили, будто это совершенно выдающийся человек! Истинная находка для нашей епархии…

Муре внезапно остановился прямо посреди площади и взглянул в глаза своему спутнику.

– Неужели? – удивился тот.

– Так я слышал… Епископ имеет на него в будущем серьезные виды, а пока он будет держаться незаметно. Люди так завистливы!

Аббат свернул за угол улицы Банн и ответил, сохраняя полную невозмутимость:

– Я очень удивлен… Фожа – человек неприхотливый и, пожалуй, даже излишне смиренный. В церкви он исполняет то, что мы обычно поручаем рядовым священникам. Он святой, но житейски совершенно не умудрен – почти не бывает у монсеньора и сразу не поладил с аббатом Фенилем. А ведь я объяснил ему, что со старшим викарием следует подружиться, иначе в епархии на него будут смотреть косо. Фожа меня, к сожалению, не понял. Увы, но мне он видится человеком недалекого ума… без конца, например, навещает аббата Компана, нашего приходского священника. Две недели назад бедняга заболел и, боюсь, безнадежно. Подобное поведение Фожа неуместно и дорого ему обойдется: у Компана всегда были плохие отношения с Фенилем. Только выходец из Безансона мог повести себя настолько глупо.

Тут Буррет так разволновался, что остановился в начале улицы Канкуэн и продолжал, глядя Муре в глаза:

– Вас ввели в заблуждение: Фожа невинен, как новорожденный младенец… Возьмем, скажем, меня – человека без амбиций, – я всем сердцем люблю добрейшего Компана, но навещаю болящего всегда украдкой. Да он и сам сказал мне: «Буррет, старый друг, мне недолго осталось, а ты, если хочешь получить приход, постарайся реже попадаться на глаза посторонним. Приходи поздно вечером, стучи три раза, и сестра тебя впустит». Так я теперь и поступаю… Ни к чему добавлять печалей в нашу многотрудную жизнь!

Голос старика задрожал, он сцепил пальцы на животе и зашагал дальше, наивно-эгоистически жалея себя и оплакивая друга.

– Несчастный Компан, бедный, бедный Компан…

Муре пребывал в недоумении – он окончательно перестал понимать, кто же такой аббат Фожа.

– Странно, очень странно, а мне передали такие подробности… Будто бы для него готовили теплое местечко.

– Ни в коем случае! – воскликнул старый аббат. – У Фожа нет будущего… Вот, судите сами. Вам известно, что по вторникам я всегда обедаю у председателя суда. На прошлой неделе он настоятельно попросил привести к нему Фожа. Хотел получше его узнать и правильно оценить… Вы ни за что не догадаетесь, что сделал этот человек. Отверг приглашение, сударь, наотрез отказался! Я объяснял, что его жизнь в Плассане сделается невыносимой, что он навсегда разойдется с Фенилем, если проявит такую ужасную неучтивость по отношению к господину Растуалю, но он был глух и не прислушался к моим доводам… Этот своенравец заявил, что не собирается принимать чью-либо сторону, став гостем председателя.

Аббат рассмеялся. У низкой церковной двери он придержал Муре за локоть и сказал напоследок:

– В сущности, Фожа – большой ребенок. Подумать только, он решил, что визит к господину Растуалю способен его скомпрометировать!.. Теперь вы понимаете, почему вчера, когда ваша теща, милейшая госпожа Ругон, поручила мне пригласить к ней Фожа, я честно признался, что сомневаюсь в успехе этой затеи.

Муре насторожился.

– Она рискнула просить вас о таком одолжении?

– Да, вчера, в ризнице… Желая угодить госпоже Ругон, я дал слово, что сегодня же посещу упрямца, хотя был уверен, что Фожа откажется.

– И оказались правы?

– Представьте себе – нет, он согласился!

У Муре отвисла челюсть, но он тут же взял себя в руки и постарался скрыть изумление. Священник довольно прищурился:

– Скажу без ложной скромности – я проявил себя искусным дипломатом… Целый час расписывал Фожа, какое положение в плассанском обществе занимает ваша теща, а он в ответ только головой качал, не уступал, твердил, что привержен одинокой жизни… Я почти лишился сил, и тут на ум пришел совет милейшей госпожи Ругон. Она попросила подчеркнуть в разговоре с Фожа, что ее салон – нейтральная территория и что это известно всему городу… Подействовало! Он через силу, но дал согласие и твердо обещался завтра быть там… Я пошлю записочку вашей родственнице и сообщу об успехе своего предприятия.

Еще с минуту толстяк бормотал себе под нос: «Господин Растуаль будет раздосадован, но я совершенно ни при чем…» – после чего сердечно простился со своим спутником и вошел в церковь, аккуратно затворив за собой тяжелые двойные двери. Муре только недоуменно пожал плечами.

– Ну и болтун, – проворчал он. – Один из тех, кто другому и десятка слов не дает вставить в разговоре,