Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

девочкой, и подала руку зятю. Чаще всего в их общении преобладал кисло-сладкий тон насмешливой учтивости.

– Так-так, мой милый мятежник, значит жандармы вас до сих пор не задержали? – с улыбкой спросила она.

– Нет, как видите! – рассмеялся в ответ Муре. – Очевидно, ждут приказа от вашего мужа.

– Недурно сказано! – сверкнула глазами Фелисите.

Марта бросила на мужа умоляющий взгляд – в этот раз он зашел слишком далеко, – но разгорячившийся Муре продолжил:

– До чего же мы неучтивы, сидим в столовой, вместо того чтобы пройти в гостиную.

Это была одна из его излюбленных шуточек, он вечно высмеивал великосветские манеры тещи, принимая ее в своем доме. Марта попыталась было уговорить мужа остаться в столовой, но не преуспела в этом, и им с матерью пришлось перейти в гостиную, где Муре принялся двигать кресла и открывать ставни. Семья почти не пользовалась этой комнатой, и вся мебель стояла в чехлах, когда-то белых, а теперь пожелтевших от времени и сырости, которой тянуло из сада.

– Роза стала совершеннейшей бездельницей, – бурчал Муре, стирая пыль с маленькой консоли.

Затем он повернулся к теще и произнес ироничным тоном:

– Извините нашу бедность, сударыня… Не всем повезло сказочно разбогатеть…

Фелисите не без труда сдержала гнев, посмотрела на зятя, медленно выдохнула и сказала любезно:

– Я только что была у госпожи де Кондамен, а теперь вот решила проведать вас… Дети, надеюсь, здоровы? Как и вы, дорогой зять?

– Все мы в полном здравии, благодарю за заботу, – ответил Муре, изумленный почти дружеским участием в голосе старой женщины.

Фелисите, не предоставив ему возможности вернуться к обмену колкостями, начала расспрашивать Марту о всяких пустяках и по-доброму укорила зятя за то, что он редко позволяет сыновьям и Дезире «навещать бабушку, которая так их любит!».

– Хочу, чтобы вы знали, милые мои, что я и в этом сезоне намерена принимать по четвергам… Ты ведь не откажешься бывать у меня, дорогая? И вы, Муре, тоже, может, удостоите нас своим присутствием?

Воркование тещи усыпило бдительность главы семьи, он растерялся, забыл все колючие слова и ограничился лишь отговоркой:

– Вам прекрасно известно, сударыня, что это невозможно… У вас бывает много людей, которые не преминут испортить мне настроение; кроме того, я не желаю вмешиваться в политику.

– Как же сильно вы заблуждаетесь, Муре! – воскликнула Фелисите. – Моя гостиная – вовсе не клуб, и я совсем к этому не стремлюсь. Каждому в городе известно: я делаю все, чтобы любой гость чувствовал себя как дома. А о политике если и разговаривают, то вполголоса, она давно мне надоела… Так в чем же дело?

– Вы пускаете к себе всех прохвостов из супрефектуры, – недовольно буркнул Муре.

– Прохвостов? – переспросила Фелисите. – Прохвостов… Конечно, я их принимаю, но вот Пекёр де Соле этой зимой вряд ли будет у нас частым гостем: муж так и заявил ему, что на выборах его провели как последнего болвана… Друзья же господина де Соле достойные люди. Делангр и де Кондамен очень милы, Палок – добрейшая душа, а о докторе Поркье вы уж точно ничего плохого сказать не можете.

Муре молча пожал плечами.

– Кстати, я «пускаю к себе», как вы изволили выразиться, и шайку Растуаля – достойных господ Маффра, нашего ученого друга де Бурде, бывшего префекта… Признайте же наконец, что я не выбираю посетителей в каком-то одном лагере, иначе моя гостиная была бы пуста! Мы ценим умных людей и хотим, чтобы все достойные граждане Плассана бывали на моих суаре… Поймите, Муре: моя гостиная была и останется нейтральной территорией. Именно так и никак иначе.

Фелисите разгорячилась. Любой разговор о «салоне» в конце концов неизменно выводил ее из себя. Она гордилась своим детищем и желала царить и править там, как светская дама. Роль лидера партии Фелисите не нравилась… Впрочем, самые близкие к ней люди были уверены, что госпожа Ругон исповедует примиренческую тактику по совету своего сына Эжена, занимающего министерский пост в правительстве. Это он пожелал, чтобы мать стала в Плассане олицетворением мягкости и терпимости Империи.

– Не будем спорить, – проворчал Муре, – ваш Маффр – клерикал, де Бурде – обыкновенный дурак, остальные в большинстве своем – мерзавцы и мошенники. Благодарю за приглашение, но я привык рано ложиться и потому предпочту сидеть дома.

Фелисите поднялась со стула, демонстративно повернулась спиной к зятю и спросила у дочери:

– Надеюсь, на тебя я все еще могу рассчитывать, дорогая?

– Ну конечно, матушка! – радостным тоном ответила Марта, пытаясь таким образом извиниться за резкость мужа.

Госпожа Ругон увидела игравшую в саду Дезире, решила приласкать внучку и вышла на террасу, еще не просохшую после утреннего дождя. Девочка выглядела скованной, даже напуганной, и старая дама уже готова была оставить ее в покое, как вдруг заметила шторы на окнах верхнего этажа и ужасно удивилась.

– Вы сдали комнаты?.. Ах да, конечно, я вспомнила – теперь у вас живет священник… Ну и каков он, этот аббат?

Муре бросил на тещу подозрительный взгляд, мгновенно решив, что она нанесла им неожиданный визит, желая что-нибудь разнюхать о Фожа.

– Я ничего не знаю об этом человеке… – сказал он, не спуская глаз с Фелисите. – Не поделитесь сведениями?

– Я?! – изумилась старая дама. – Мы никогда с ним не встречались… Но со слов отца Буррета мне известно, что Фожа – викарий церкви Святого Сатурнина, а значит, нужно будет позвать его на один из моих четвергов. В дополнение, так сказать, к ректору семинарии и секретарю монсеньора.

Она повернулась к Марте.

– Пожалуйста, милая, попробуй осторожно разузнать, как бы он отнесся к моему приглашению.

– Мы редко его видим, – счел нужным вмешаться Муре. – К тому же он не расположен вести беседы… А мне это и вовсе ни к чему.

Он пристально смотрел на тещу, уверенный, что, хотя старой даме многое известно, просвещать его она не намерена. Недоверчивый взгляд Муре нимало не смутил Фелисите.

– Ладно, так тому и быть, – непринужденным тоном бросила она. – Думаю, что я найду возможность пригласить этого вашего Фожа, если он окажется достойной личностью. До свидания, дети мои.

На крыльце госпожа Ругон встретилась с высоким стариком в пальто, синих суконных брюках и надвинутом по самые брови меховом картузе. В руке он держал хлыст.

– Кого я вижу! Дядюшка Маккар! – воскликнул Муре и с любопытством взглянул на тещу.

Фелисите не сумела – или не пожелала – скрыть раздражение. Маккар, внебрачный сын старика Ругона, скомпрометировал себя участием в крестьянских волнениях 1851 года в Пьемонте. Вернуться во Францию ему помог сводный