Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

Он впал в такой раж, что даже и не заметил, как парочка trinxeraires стащила у него бумажник и часы на цепочке, свисавшей из жилетного кармана; ребята скрылись в толпе, убежденные, что добыча эта намного превосходит сто песет, которые фабрикант отказался им заплатить, всячески изругав при этом.

15

Заключение врача, которого велели позвать, Далмау выслушал, ужасно страдая от боли, поскольку Хосефа запретила давать ему лекарства на основе морфия. «Лучше пусть потерпит, – стояла на своем женщина, – чем вспомнит вкус наркотика». Один зуб расколот, два других шатаются. «Будут держаться», – обещал доктор. – И сломана переносица. «Не исключено, что челюсть повреждена; время покажет, хотя я думаю, что все обойдется; остальное, – добавил он, – ушибы, довольно значительные, но они заживут».

Врач порекомендовал покой и, ворча и махая руками, стал выгонять людей, набившихся в квартиру: как может пациент отдыхать, когда кругом такой гвалт; и Далмау перенесли в его прежнюю кровать, которую Эмма уступила ему, вернувшись вместе с Хулией в комнату Хосефы. В темноте своей бывшей спальни, в тишине, которая мало-помалу установилась в доме, лежа абсолютно неподвижно, ибо стоило пошевелиться, как тотчас же возвращалась боль, Далмау дал волю эмоциям. Его пытали, чтобы выведать, где мощи святого Иннокентия, и дон Мануэль все время был рядом, пока не вспыхнул пожар и хаос не воцарился в здании. Но Далмау не сознался. Затрещины и зуботычины напоминали ему о Пекине, и гнева дона Рикардо он боялся больше, чем полицейских. Маравильяс пришла ему на ум: то девчонка подбирает его на улице и спасает от почти неминуемой смерти, то выдает властям. И она все время врала, когда Далмау платил ей за поиски Эммы, теперь он в этом был убежден. Она – trinxeraire с непредсказуемыми реакциями, как все эти маленькие попрошайки, истощенные, неграмотные, неспособные на связные мысли и поступки. Им нельзя доверять.

Лежа в постели, Далмау вновь пережил столпотворение, которое «молодые варвары» устроили в участке. Его вытащили наружу, ошеломленного, избитого, и заставили бежать. Тогда он и увидел Эмму рядом с собой. Пытался заговорить с ней, но прерывалось дыхание. Уже дома кто-то сказал, что Эмма организовала всю эту суматоху, чтобы освободить его. От такого известия кровь быстрее побежала по жилам, ритмично запульсировала в поврежденных местах. В сломанной переносице, во рту, по всему лицу, покрытому синяками, ощущалась глухая, упорная боль и другая, на корню убившая все иллюзии, прибавилась, когда Эмма вошла в квартиру.

Далмау разглядел ее среди молодых бойцов, которые сновали по квартире, битком набитой соседями и просто любопытствующей публикой; все они вторгались нагло, без спроса, и между прочими – дежурный судья, которого привел адвокат Фустер. Эмма появилась в обществе какого-то мужчины, потом Далмау узнал, что то был лидер республиканцев: надменный, молодой, хорошо одетый, по всей вероятности пользующийся успехом у женщин, он брал Эмму за руку, обнимал за талию, щупал, целовал, что-то шептал на ушко, и все это с глупой улыбкой, обращенной к присутствующим. Наконец, поздоровавшись с теми и другими, они подошли туда, где сидел Далмау, и Эмма представила своего спутника: «Хоакин Тручеро, мой начальник».

– Ну, возможно, и больше, чем начальник! – пошутил тот, легонько шлепнув ее по ягодице.

Эмма и бровью не повела.

Хосефа нахмурилась.

Биение крови в ранах Далмау прекратилось. Он не слышал того, что Тручеро ему говорил. Глаз не сводил с Эммы, которая отвечала ему таким же холодным взглядом, что и республиканцу несколько секунд назад.

– Это верно? – расслышал Далмау вопрос республиканца.

«Что? О чем это он?»

– Нет… – кое-как проговорил он.

– Эмма сказала, что ты напишешь нам картины для Народного дома, – перебил Тручеро, видя его замешательство. – Мы будем тебе благодарны.

Висенс, капитан боевиков, услышав о картинах, подошел поближе.

– Эмма нам это пообещала, если мы освободим тебя.

Далмау снова взглянул на Эмму, та приоткрыла рот, будто безмолвно моля о том, чтобы художник подтвердил ее обещание. Он только что видел, как ее хватали за задницу, и все надежды рухнули с той же скоростью, с какой явились на свет. И все-таки не мог опровергнуть перед всеми ее слова, выставить лгуньей даже перед слюнтяем, который ее щупал, так что Далмау согласился.

Той же ночью, неподвижно лежа в постели, Далмау решил как можно скорее покинуть этот дом: через пару дней, максимум через три; у него не хватало духу жить в том же пространстве, что Эмма, соприкасаться с ней, вдыхать ее аромат… Пока он залечивал раны, судья допросил Деметрио, каменщика из рабочего общества, который видел, как Далмау оставался на стройке той ночью, когда произошла кража в доме дона Мануэля. Допросил он и Жоана, прораба, который подтвердил показания своего подчиненного, а потом, пользуясь случаем, навестил Далмау и сообщил с прискорбием, что для него больше нет работы на строительстве дома Бальо. Дело в том, что Гауди, архитектор Бога, более ревностный в вере, чем сам Всевышний, выслушав из уст дона Мануэля историю о том, как кто-то, предположительно Далмау, украл у него мощи святого Иннокентия, велел виновника немедленно рассчитать. Жаль, очень жаль, признавался прораб. Далмау ему поверил. Как и судья поверил Эмилии, хозяйке постоялого двора, которую тоже вызвали для дачи показаний.

– Вы хотите сказать, что разделяли?.. – Судья схлопнул ладони, соединив вместе указательные пальцы: никак иначе он не мог огласить то, что женщина только что ему рассказала.

– Именно! – подскочила старая анархистка, и Фустер отвел взгляд, уставился в один из углов судейского кабинета: он знал, что за этим воспоследует. – Постель.