Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

Девочка нахмурилась и пожала плечами, что было почти незаметно, столько одежек и лоскутков было на ней наверчено; этот серый, бесформенный силуэт мрачным пятном выделялся на фоне легких и ярких платьев, которые уже начали наводнять город.

– Тебя все равно бы сцапали, – оправдывалась trinxeraire. – Так сказал Дельфин. Просто дождались бы, пока ты пойдешь проведать мать или ту шлюху… – Услышав оскорбление в адрес Эммы, Далмау так резко обернулся, что чуть не вырвался из рук полицейских; те навалились сильнее и чуть не волоком потащили его в участок Консепсьон. – Тебя все равно бы сцапали, сам знаешь, – твердила Маравильяс, стараясь не отставать от полицейских. – Вот и Дельфин говорит, что так бы и было.

Последнее, что услышал Далмау перед тем, как его затолкали в участок, был голос Маравильяс, которая требовала свои сто песет.

– Придется тебе подождать, пока приедет фабрикант! – крикнул ей один из полицейских. – За ним уже послали.

– Сцапали парня, который слямзил крест с костями.

Это сообщил юнец лет шестнадцати, только что подошедший к группе молодых боевиков, которые стояли перед церковью, дожидаясь, когда прихожане потянутся на молебен, чтобы начать к ним цепляться. Эмма почти не вслушивалась в реплики, которые градом посыпались из уст человек пятнадцати «молодых варваров»[18], составлявших отряд: «Жаль!», «Туда им и дорога!», «Вот бы он еще и осквернил гребаные кости», «Этим и мы должны бы заняться: поснимать поганые кресты по всему городу», «Уф, бывают совсем неподъемные!». Такое соображение вызвало смех, последовали еще шутки, насмешки, оскорбления в адрес Церкви и верующих.

– Где его держат? – спросила Эмма среди всеобщего гвалта, который несколько поутих, как только она проявила интерес.

Многие обернулись к ней. С тех пор как Эмма оставила кафе Братства ради Народного дома и кухонь, за обустройством которых она наблюдала почти ежедневно, прошло немного времени, но молодая женщина уже не просто осуществляла связь между руководством и боевыми отрядами, а наряду с другими лидерами направляла их действия. Это ей не составило труда: «товарищ учительница» моментально получила признание среди действительно молодых, от шестнадцати до двадцати лет, радикально настроенных ребят из рабочих кварталов, которых Леррус использовал в борьбе с политическими противниками и Церковью. Многие с восторгом слушали ее речи на былых республиканских митингах, собиравших толпы; юнцы и те, кто постарше, были ею увлечены: красивая, чувственная, страстная, преданная борьбе, владеющая словом, дочь жертвы Монжуика, сама пострадавшая… Для иных она превратилась в предмет мечтаний, а поэтому, стоило Эмме появиться в тавернах и рабочих братствах, где собирались «варвары», многие безоглядно подчинялись ее воле, выполняли малейшее ее желание.

– У меня нет намерения сместить вас с ваших постов, – успокаивала она капитанов, возглавлявших эти городские партизанские отряды, – считайте, что я по-прежнему всего лишь осуществляю связь с руководством.

С тех пор она ходила вместе с ними как рядовой боец, когда они расстраивали множество католических свадеб, крестин и похорон, врывались в церкви и на кладбища, всячески понося священников и призывая горожан восстать против религии.

– Этот поп, – кричала Эмма, указывая на священника, проводящего обряд бракосочетания, и обращаясь к жениху, и разозленному, и напуганному вторжением на его свадьбу группы бесноватых, – выпытает все грехи твоей жены, а вот сам ты о них – ни сном ни духом! И простит ее за горсточку молитв… а может, и за отсос в исповедальне! Ты никогда не узнаешь, что она тебе изменила или ей пришлось воровать либо торговать собой, добывая хлеб вашим детям, ибо вы не станете об этом говорить, ибо не будет между вами доверия, пока твои и ее проблемы обсуждаются в церкви, за твоей спиной, перед великим обманом, этим Богом и его последователями, а не перед тобой, ее товарищем, ее опорой. Как же ты этого не понимаешь?!

Потом прибывала полиция и они удирали, предварительно разбросав канделябры, потоптав цветы и покровы и отпустив пару-тройку богохульств. В дни строжайшего поста жарили на решетке мясо у церковной паперти, затевали гражданские шествия на Страстной неделе, а также просачивались на митинги оппозиционных партий или на собрания консервативных обществ, чтобы устроить обструкцию. То были опасные предприятия, ибо политические противники защищались, поэтому туда ходили большими группами. Тогда на сцену являлись дубинки, навахи и даже пистолеты, по каковой причине Эмма потребовала от Тручеро, чтобы тот и ее снабдил оружием, целый арсенал которого прибыл из Франции. «Ты до меня не дотронешься, пока я не заполучу один из этих пистолетов», – поставила она ультиматум. Тручеро с лихвой получил свое после того, как вручил ей бельгийский полуавтоматический браунинг модели 1903 года; Эмма ни разу из него не выстрелила, хотя молодой лидер научил ее, но, участвуя вместе с молодыми бойцами в дерзких набегах, всегда носила пистолет с собой, пока Хосефа не узнала об этом и не наложила запрет, сославшись на то, что, если она пустит оружие в ход или ее задержат с оружием, обвинение будет куда более тяжелым.

– В участке Консепсьон, – ответил парень, сообщивший об аресте Далмау.

Эмма вздохнула и распрощалась с ребятами, горестно качая головой.

– Ты куда?

– Что собираешься делать?

Вопросы сыпались один за другим.

– Сама не знаю, – отвечала Эмма. – Пойду в участок. В любом случае это не ваше дело… То есть я хочу сказать, – поправилась она, чувствуя, что взяла слишком резкий тон, – что это дело не касается партии, не связано с ее целями.

– Арестованный – твой друг? – уточнил один из ребят.

Эмма кивнула.

– Мой бывший жених, – добавила чуть погодя. – Мы были так близки, что я до сих пор живу в доме его матери.