Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

сделал ничего плохого. Даже если он вколол ей морфин, тут нет состава преступления. Девушка была пьяна и, судя по всему, сама ввела себе изрядную дозу наркотика; организм не выдержал. Такой случай не первый. Судья уже решил освободить Далмау, я сам видел постановление.

– Тогда почему его не отпускают? – еле слышно проговорила Хосефа.

Еще через час ожидания они поняли причину проволочки. Дон Мануэль, осунувшийся, изможденный, в мятой одежде явился в участок на улице Россельон. С ним два жандармских офицера, не имевших ничего общего с муниципальной гвардией. Они прошли чеканным шагом, ни на кого не глядя; прошествовали мимо столов, за которыми работали полицейские, и исчезли за дверью.

– Куда это он? – спросил Томас у Фустера.

Адвокат помотал головой, ничего не понимая, и тут же бросился к полицейскому, который выслушивал посетителей.

– Куда направился этот человек? – спросил Фустер. Полицейский пожал плечами. – Я должен срочно увидеть своего клиента, – потребовал юрист.

– Не положено, – категорически отказал дежурный.

– Я имею право увидеться с клиентом. Эти два жандарма и отец погибшей девушки пошли к нему…

– Не обязательно.

– Я хочу увидеть его!

Полицейский вновь ответил отказом, но Фустер, его игнорируя, направился к двери. Еще два агента набросились на него и схватили за руки. Адвокат не сопротивлялся.

– Я – юрист! – выкрикнул он. – И требую пропустить меня к клиенту.

Полицейские не ослабили хватку.

– Эй, вы, слушайте… – Томас подошел ближе, понизил голос. – Вы меня знаете, правда? – (Кивнул только один из троих.) – Я – Томас Сала. Я уже давно отошел от дел, поэтому нахожусь на свободе, но клянусь всеми святыми, в которых вы верите, что, если вы нас не пропустите в камеру, где сидит мой брат, и немедленно не освободите его, я не успокоюсь, пока весь ваш участок не взлетит на воздух, и вы вместе с ним. По правде, там, снаружи, товарищи уже ждут моих указаний, – соврал он, хотя несколько анархистов действительно стояли перед участком, ожидая развития событий.

Двое полицейских, которые не знали Томаса, бросили на третьего вопросительный взгляд; тот вместо ответа отпустил Фустера.

– После вас, – расшаркался тот, разминая руки и поправляя одежду.

Они подошли как раз в тот момент, когда двое жандармов выводили Далмау из общей камеры в коридор.

– Куда вы его ведете? – закричал Фустер, спешно преграждая им путь.

– Что вы собираетесь с ним делать? – вторил ему Томас.

Жандармы заколебались, а трое полицейских с улицы Россельон заняли выжидательную позицию.

– Допросить, – нагло заявил один из жандармов.

– Для допроса нет никаких оснований, – возразил адвокат Фустер. – Судья постановил освободить его, не предъявляя обвинения. – Услышав это, жандармы зашушукались. – Немедленно! – потребовал юрист.

Один из жандармов выпустил руку Далмау, схватил Фустера за горло и притиснул его к стене; адвокат разинул рот, силясь вздохнуть.

– Ты, идиот, нам без разницы, один или трое! – пробурчал он сквозь зубы.

– Вы отсюда живыми не выйдете, ублюдки! – пригрозил Томас.

Жандарм немного ослабил хватку, и Фустер заговорил, стараясь сохранять хладнокровие:

– Теперь вы убиваете и адвокатов тоже? Вы представляете, что из этого выйдет? Все юристы Барселоны, республиканцы и монархисты, правые и левые, набросятся на вас.

В темном, вонючем коридоре установилось молчание. Слышалось только частое дыхание Далмау, который, весь дрожа, переступал с ноги на ногу в нескончаемом танце.

– Вы возьмете на себя такую ответственность? – продолжал адвокат, обращаясь теперь к троим из муниципальной гвардии. Двое помотали головой, третий потупил взгляд. – Тогда пошли, – заключил Фустер, беря Далмау за руку.

Но увести его не удалось. Дон Мануэль помешал этому, вцепившись в другую его руку.

– Я тебя убью, – прошипел он, тряся Далмау за плечо. – Ты заплатишь за то, что сделал с моей дочерью. Богом клянусь, я не успокоюсь, пока не увижу тебя мертвым, тебя и всю твою семейку.

– Начинайте с меня, ханжа паршивый, – с вызовом проговорил Томас, отталкивая его.

Жандармы подступили ближе, Томас и Фустер тоже. Полицейские с улицы Россельон встали между двумя группами.

– Уходите, – велел один из них Томасу.

Адвокат, не раздумывая долго, направил братьев дальше по коридору, пока полицейские сдерживали жандармов. Хосефа вскочила со скамейки, увидев сына. Хотела обнять его, но Далмау ее оттолкнул. В полуподвале было не очень-то светло, но все отметили его воспаленные, налитые кровью глаза, грязную, порванную одежду; весь бледный, он обильно потел, и каждый мускул был напряжен до предела.

– Мои вещи! – заорал он, оборачиваясь и оглядывая помещение, не обращая ни малейшего внимания на мать, брата и юриста. – Где мои личные вещи?

– Я схожу за ними, – вызвался Фустер.

– Пойдем на улицу, брат. – Томас взял его под руку.

Далмау высвободился резким движением.

– Сынок, пожалуйста, – взмолилась мать.

– Мои вещи! – повторил Далмау и, оставив брата и мать, направился к Фустеру, который как раз