Живописец душ - Ильдефонсо Фальконес де Сьерра

изгнать Эмму из памяти, Урсула увидела шприц, оставшийся на столе рядом с пузырьком. «Морфин», – кое-как сумела она прочесть, несмотря на опьянение. Безобидное лекарство. Мать принимала его в те дни, когда рыдала, простертая в постели, умирая от ужасной боли в спине, которая периодически терзала ее. У доньи Селии тоже есть шприц, его принес доктор Рамирес, семейный врач. Урсула присутствовала при том, как он учил мать делать уколы, чтобы ему не нужно было самому приходить каждый раз, когда начинался приступ. «Слушай, как доктор объясняет, дочка, – наставляла донья Селия Урсулу, – вдруг мне понадобится твоя помощь». Иногда такое случалось. Иногда Урсуле хотелось вколоть себе те несколько капель, которые оставались в шприце… Это ведь так просто. И она взяла шприц Далмау, наполнила его до отказа, как это сделал он на ее глазах, не колеблясь, вонзила себе в бедро и медленно ввела наркотик.

Лист за листом клал Далмау поверх начатого учителем холста с четвертованным мучеником. Он рисовал как одержимый. Урсула перед ним дрожала, задыхалась, потела, падала на пол, ползла на четвереньках, поднималась из последних сил. Девушка страдала: она не могла дышать, воздух не поступал в легкие. Пыталась заговорить. Не вышло, и она с мольбой протянула дрожащую руку. Урсула смутно различала у мольберта художника, яростно водящего углем по бумаге. Кто это? Что он здесь делает? Далмау, одурманенный морфином, тоже не мог истолковать, как должно, судорожные движения модели.

Смертный пот, покрывший тело Урсулы, виделся ему сиянием, подобающим богине. Она дрожала, да, от сдерживаемой страсти, и задыхалась потому, что вся вселенная ее заключила в объятия. «Продолжай», – подбадривал он. «Хорошо, очень хорошо!» – воскликнул, когда она упала на четвереньки. Нарисовал ее так. «Царица зверей!» «Продолжай. Ищи меня. Смотри на меня». Глаза, которые его заворожили, которые он не мог изобразить, пока алкоголь не указал дорогу, не сумели передать послание о смерти, ее отпечаток в застывающих зрачках. Вместо того томное бессилие Урсулы, вызванное удушьем, ее апатия, неподвижность отразились в рисунках Далмау как высший порыв чувственности и сладострастия, какого только могла достичь женщина, а та извивалась на полу, издавая предсмертные хрипы, с потерянным, опустошенным взглядом; сжавшаяся в комок, дрожащая, она тщетно пыталась согреться, обнимая себя…

Уголь черным по белому изображал агонию нагой девушки, распростертой у ног Далмау, и продолжал скользить по бумаге еще долго после того, как последний вздох прервался, словно тонкая ниточка, отделяя ее от мира живых.

– Великолепно, – шептал Далмау еле слышно, чтобы слова не мешали волшебному полету угля по бумаге. – Да. Гениально!

Дверь поддалась после третьего удара и распахнулась со скрипом, нарушившим мрачную тишину, которая царила в мастерской дона Мануэля. Он и ворвался первым. За ним – преподобный Жазинт, заранее осеняя себя крестным знамением, и донья Селия, которая истерически завизжала при виде нагого, обмякшего тела дочери, распростертого на полу. Слуги скопились в проеме сорванной с петель двери, не решаясь войти; одна из горничных закрыла рукой глаза младшему отпрыску супружеской четы, другая безуспешно пыталась проделать то же самое с сестрой Урсулы.

Далмау так и сидел на том удобном, низком креслице в окружении разбросанных по полу рисунков, устремив взгляд в какую-то неведомую даль. Учитель взглянул на дочь, потом на него.

– Что ты наделал, паршивец! – воскликнул он, встал на колени перед телом дочери и приподнял ее запястье, пытаясь нащупать пульс.

– Она жива? – спросила донья Селия прерывающимся голосом.

– Не знаю, – отвечал ей супруг. – Откуда мне знать, Боже мой! – Оставив запястье, он похлопал девушку по щеке. – Дочка. Боже правый! Очнись! Урсула!

– Она жива? – повторила донья Селия, застывшая неподвижно над телом дочери.

– Да откуда же мне знать! – взорвался учитель. – Никаких признаков. Урсула! – Он приподнял дочери голову. – Я не знаю, какие признаки!

– Пульс, – подсказал преподобный Жазинт.

– Не знаю. Не нахожу. Не знаю, так ли я делаю. Там ли ищу, где надо. Если он слабый?

– Сходите за врачом! – велел монах столпившимся у двери слугам.

– Уже пошли, преподобный.

– Встряхни ее, Мануэль, – предложила жена. – Встряхни ее, может быть, она придет в чувство…

Учитель стал трясти дочь, и в какой-то момент ее нагота раскрылась полностью. Донья Селия прижала руки к груди, будто это ее выставили напоказ в непристойном виде, потом обвела взглядом мастерскую, нашла то, что искала, и набросила на тело дочери полотнище, одно из тех, которыми ее муж прикрывал холсты. Его не хватило. Женщина машинально потянула вниз, чтобы спрятать ноги, но тогда показались плечи и ложбинка между грудей. А когда она обошла тело и дернула полотнище на себя, обнажились бедра. Она собиралась вроде бы начать все сначала, но вместо того разразилась слезами. Преподобный Жазинт встал на колени в головах у девушки, взял в руки распятие и начал читать молитву.

– А Святые Дары? – сквозь рыдания проговорила мать. – Разве вы не должны дать ей последнее причастие?

– Это невозможно, если она мертва, – ответил монах донье Селии, прервав молитву.

– Кто говорит, что она мертва! Я не знаю, мертва она или нет! – взвыл дон Мануэль, вцепившись в свои бакенбарды, там, где они соединялись с пышными усами, и вырывая из них волоски. – Я не врач. Вдруг в ней еще теплится жизнь? Кто может точно сказать, что она не жива?

– Раз мы этого не знаем, – настаивала донья Селия, – дайте ей Святые Дары, преподобный.

– У меня их нет с собой, – посетовал тот.

– Так скорей бегите за ними!