На коне бледном - Энди Марино

пары скотча. Мир обретает четкость и ясность. Ларк словно пробуждается ранним утром после тяжелой болезни.

Он наклоняется вперед и встречается взглядом с Гамли, пытается осознать всю ту чудовищную угрозу, что нависла над его сестрой, заглянуть в глубины своей души, докопаться до того человека, которым он некогда был и который затерялся в нервном тумане Пропавшего года. Того, кого некогда он отбросил прочь, ради блага своей же человечности.

– Не смей, блядь, причинять ей боль.

И голос его звучит почти правдоподобно. Лишь на слове «ей» чуть срывается.

Лицо Гамли совершенно бесстрастно. А то, что он сейчас молчит, и вовсе выглядит как простое одолжение. Он всего лишь позволяет Ларку бессильно сыпать угрозами, отсчитывая в совершенно пустой голове три долгие секунды, прежде чем ответить:

– Дальнейшее благополучие Бетси полностью в ваших руках.

В голове всплывает непрошеная подсказка из тех криминальных шоу, что он так долго смотрел с Круппом, очарованный потрясающим качеством дешевых реконструкций. Статистика похищений. Руководство, которым никогда не воспользуется большинство людей. Шанс выжить зависит от того, когда вы примете меры по спасению. Чистая, неподкупная математика против тех долей секунд, которые способны изменить вашу жизнь. Между тем, как к вам подходит похититель, и тем, как он сажает вас в машину, отвозит к себе в подвал или приказывает идти вперед, в лес, всегда есть несколько мгновений. Существует крошечная теневая зона, в которой пересекаются ваши «свободное» и «похищенное» я. И математика подсказывает, что именно в этот миг вы должны сделать все возможное, чтобы сбежать, – иначе у вас это уже никогда не выйдет.

Поэтому не смей замирать. Двигайся.

– Простой обмен, – повторяет Гамли. Охваченный яростью Пропавшего года, Ларк рассчитывает угол, под которым он сможет вогнать Гамли в глаз осколок стакана из-под виски. – Без обмана.

Ларк невольно задается вопросом, как выглядел тот крошечный отрезок времени, когда можно было спастись, для Бетси. Ухоженные руки помощников Гамли. Сонная дымка, окутавшая разум сестры. Понимала ли она вообще, что происходило?

Безмятежные фигуры с холста «Полуночников» демонстративно отводят взгляды в сторону, делая вид, что они не замечают, как огромные руки хватают Бетси.

– У моих работодателей есть для вас задание, – говорит Гамли.

У него на коленях книга. Должно быть, он достал ее из сумки, но Ларк не помнит, как это произошло. Тот, Другой Ларк все еще здесь, вот он вдребезги бьет стакан, швыряет его в лицо Гамли, выскакивает из комнаты и, промчавшись по коридору, буквально вылетает через парадную дверь.

Настоящий Ларк заставляет себя сконцентрироваться. Почему-то ему кажется, что одежда стала сидеть на нем свободнее, словно возник какой-то воздушный карман между кожей и тканью. Ониксовый сокол хищно смотрит на него с насеста.

Гамли, осторожно держа книгу за уголок большим и указательным пальцами, протягивает ее Ларку: как будто он только что вытащил этот сшив из мусора. А еще так часто держат мелких тварей, способных впиться зубами тебе в кожу. В каждом жесте скользит отвращение. Или почтение. Или и то и другое.

– Возьмите ее, – говорит Гамли, – пожалуйста.

Ларк берет книгу.

Прикасается к переплету.

Натуральный.

И пока руки скульптора скользят по обложке, профессионально оценивая ее на ощупь, в голове сами собой вспыхивают ответы.

Животное. Дубленая кожа. Старинная книга.

– Кожаная обложка, – говорит он.

Гамли допивает из своего стакана остатки виски с растаявшим льдом.

На обложке нет никаких надписей. Ни названия, ни автора, ни рисунка, ни выдавленных символов. Переплет странного темно-красного оттенка, отчего в голове вдруг всплывают ассоциации с Юго-Западом. Книга очень тонкая и странного размера: кажется, что она почти квадратная, но сказать, какая из сторон длиннее, невозможно.

Не в силах сдержаться, Ларк проводит кончиком пальца по переплету. Чувствуется легкий намек на мех. Как пушок на персике. Внутри нарастает нервная дрожь. Ноги дрожат, а живот сводит от боли.

– Откройте ее, – говорит Гамли.

Первый лист, пожелтевший и хрупкий, кажется каким-то подобием рекламного плаката. Надписи составлены из букв разного шрифта и размера. И крупнее всего написан заголовок.

УВРАЖ БЕЗМОЛВНЫХ ГИМНОВ НОВОГО МИРА

ИЛИ

НЕЛИТУРГИЧЕСКИЙ ПСАЛТИРЬ

СОТВОРЕНИЯ ХВАЛЕБНЫХ ПЕСЕН

С РАСПОЛОЖЕНИЕМ

И СОПУТСТВУЮЩИМ ИХ

ВОССТАНОВЛЕНИЮ БРЕМЕНИ

Буквы «З и С» по всему тексту выведены со множеством завитков, так что больше похожи на «О», и при взгляде на эти письмена у Ларка в голове невольно всплывает все то, что он некогда слышал о семнадцатом веке, о том, как выглядели письмена той эпохи, когда в этом регионе строили здания подобные тому, где он сейчас находится.

А еще о злобно поджимающих губы голландских поселенцах в идиотских шляпах.

– Переверните страницу. – В голосе Гамли звучит безграничное терпение, словно время ничего для него не значит. Ларк переворачивает страницу с такой осторожностью, словно держит в руках жизнь сестры, будто достаточно надорвать хрупкий уголок, и Бетси лишится уха или пальца. Появляется название первого безмолвного гимна:

Бессонница

Под этим заголовком выведена сложная схема, удивительно точная в каждом штрихе – уверенные линии, плавно вытянутые кривые. Она сотворена из странного сочетания холодной геометрии и мультяшных фигур, бороздящих поля книги, как морские чудовища – края древних карт. Здесь водятся драконы.

В центре элегантной системы из множества шкивов свободно раскачивается тело кучерявого юноши. Сквозь длинный разрез в боку виднеется абсолютно неповрежденный кишечник, нарисованный с медицинской точностью, отчего кажется, что ты смотришь анатомический атлас. Ноги юноши скелетированы и все испещрены крошечными обозначениями, каждое из которых соответствует тому странному механизму, что вращается вокруг его тела. Зубы мальчишки оскалены. Глаза закрыты.

– Неевклидова геометрия, – шепчет Ларк: все, что он может сейчас сказать, ограничено теми терминами, что он почерпнул из навязчивых идей своей сестры. Эти слова отзываются в его душе странной вибрацией: неевклидова геометрия, нелитургические гимны. Псалтирь, вышедший из-за грани любой известной науки или религии, и уж тем более из-за грани науки и религии той эпохи, когда оба эти понятия были переплетены. – Я все еще не понимаю, что вы от меня хотите.

– Переходите к концу, – говорит Гамли.

Ларк осторожно листает тонкий том, отмечая запутанность схем. По тексту он замечает еще два заголовка, набранных крупным шрифтом:

ЧЕРВЬ, ПОЖИРАЮЩИЙ ПЛОТЬ ДОХЛОГО ПСА

БОГ ПЕТЛИ

Во всем этом чувствуется некая грандиозность, безмолвные гимны кажутся симфонией. И выражается это не какими-то беспорядочными каракулями или огромными буквами, а наоборот, уменьшением текста до точек.

Ларк прищуривается, пытаясь разобрать написанное. Слова сами срываются с губ:

– Эфир. Боковые глубины. Полая земля. Метафизические расчеты. Предвестники.

И одно слово, выделенное жирным