Фернандо Магеллан. Том 1 - Игорь Валерьевич Ноздрин

– Неужели? – удивился Кесада и принялся изучать позицию.

– Увлекаетесь, спешите, недооцениваете противника, а потом спохватываетесь, когда уже поздно. – Капитан пристыжено молчал. – Зачем обидели уважаемого канонира?

– Он богохульствовал, – упрямо огрызнулся Кесада.

– У вас от этого стало меньше денег? Или вас выселили из каюты в кубрик?

– Если все распустят языки, то, что же будет?

– Ничего. Чем больше говорят, тем меньше делают. Вспомните случай с Картахеной! Чего он добился?

– А вы умный человек, – оценил офицера капитан.

– Вы только сейчас это заметили? – улыбнулся Себастьян.

– Когда в первый раз проиграл в шахматы.

– Эрнандо Бустаменте разбирается в шахматах не хуже меня.

– Он поддается мне, как Жуан Карвальо, а вы независимы и горды. Как бы вы поступили на моем месте с недовольными матросами?

– Я? – задумался Элькано. – Не стал бы обострять отношения, пока это не угрожало бы моему благополучию, а Ганса Варга привлек на свою сторону. Если бы дело дошло до неповиновения, приказал боцману наказать непокорных моряков. Большинство бунтов на кораблях порождают сами офицеры: грубостью, жестокостью, упрямством. Матросы раздевают их донага, дерут плетью, вешают на реях или вышвыривают за борт. В минуты опасности такие команды переходят к врагу.

– Я подумаю над вашими советами, – пообещал Кесада. – Сыграем еще одну партию?

– Благодарю, мне пора менять Карвальо, – отказался штурман.

– Его сын ищет маму?

– Мечтает уйти в горы.

– Жаль Хуана… Бедный ребенок. Что случилось с туземкой?

– Обычная история. Жуан продал ее в рабство.

– Карвальо? – изумился Кесада.

– Верный сторонник Магеллана! – кивнул Себастьян. – Он любит сына, но это не помешало ему расправиться с матерью.

– Боже, какой ужас! – испугался капитан. – Португалец предаст любого из нас.

– Не сомневаюсь, – ответил штурман.

* * *

Отец Антоний сидел на баке «Тринидада» у фок-мачты, перечитывал странички своего богословского трактата. За пять месяцев плавания толстая тетрадь вместила мелкими буковками впечатления и мысли священника, распухла и обтрепалась от частого употребления. Стройного произведения не получилось. Вопросы веры перемешались с рассуждениями о нравственности, Божьем величии, проблемой власти. И так на каждой страничке, да еще со вставками о корабельных делах, описаниями встреч с индейцами. На коленях францисканца лежал дневник экспедиции с размышлениями о смысле жизни. Монах не расстраивался. Потребность излить душу в первые дни плавания, когда сохранялись стеснительность в общении и предрассудки человека, впервые вступившего на палубу, нашла выход в дневнике, но по мере знакомства с полусотней попутчиков и приобретения навыков проповеднической деятельности, слабела, находила иные формы в живом трепетном слове. Силу слова, его свет Антоний в полной мере ощутил на корабле.

– Сидишь? – раздался простуженный голос Пигафетты.

– Сижу, – не отрываясь от записей, промолвил священник.

Итальянец посмотрел на идущие навстречу каравелле высокие волны, на очистившееся синее небо, хотел глубоко вздохнуть свежим воздухом, но поперхнулся и закашлял.

– Болит? – сочувственно спросил Антоний.

– Моралес советовал лечить медом, содой, горячим вином, а баталер лишнюю кружку не дает, – пожаловался Пигафетта.

– Попробуй сосать жженый сахар, – предложил францисканец.

– Где я возьму его? – заматывая горло тряпкой, возразил итальянец.

– Купи у баталера.

– Ну… – разочаровался Пигафетта.

– Поменяй на что-нибудь, – священник оторвался от рукописи, посмотрел на приятеля. – Ему нравятся твои туфли.

– Мне тоже, – летописец грустно взглянул на ноги. – Может, само пройдет?

– Не думаю, – усомнился священник. – Воспаление способно перекинуться на грудь.

– Кажется, тоже болит, – Пигафетта испуганно ощупал себя.

– Хочешь, попрошу капитан-генерала приказать выдавать тебе вино из неприкосновенного запаса?

– Нет, – отказался ломбардиец, – он много делает для нас. Я обещал в Севилье не быть балластом для экспедиции.

– Какой из тебя балласт? – усмехнулся монах. – Ты похудел на треть, скоро станешь таким, как я.

– До этого далеко. Зато теперь я поднимаю груза в два раза больше, чем в первые дни!

– Я отдам тебе свое вино и прослежу за лечением, – решил товарищ.

– А как же ты? – удивился больной. – Без него наступает скорбут.

– За неделю десны не опухнут.

– Спасибо, – поблагодарил Пигафетта. – Дуарте обещал поделиться медом, а сода у меня есть.

– Сеньор Барбоса ничего не говорил о планах командующего? – поинтересовался священник.

– Завтра повернем на запад к земле, – вспомнил итальянец. – Гомес замерил солнце и подсчитал, будто мы подходим к широте пролива. Альбо утверждает, что корабли вчера пересекли сороковой градус.

– Что думает капитан-генерал?

– Он верит Альбо.

– Зачем мы уходим от пролива?

– Возвращаться на северо-запад на попутном ветре легче, чем плыть курсом галфвинд к берегу, – пояснил Пигафетта.

Священник с уважением посмотрел на приятеля.

– Скоро ты станешь хорошим штурманом, – похвалил его. – Наверное, уже выучил звезды?

– Да, – гордо сказал итальянец. – Альбо помог. Но я не желаю из рыцаря священного ордена превращаться в моряка. Лучше напишу книгу и прославлю нашего магистра.

– Хочешь заслужить высокий чин?

– Разве это плохо?

– Суета…

– Но ты тоже пишешь?

– Для себя, на память, – отмахнулся Антоний.

– А я напишу на память для всех, – пообещал Пигафетта.

* * *

22 февраля 1520 года флотилия повернула на север. Волны в корму и ветер с юга легко понесли каравеллы к Аргентине, где по расчетам Магеллана находился упомянутый в немецких записках пролив. Фернандо верил: с третьей попытки, у большинства народов считавшейся счастливой, обнаружит проход, уйдет от стремительно надвигающейся зимы.

Целые сутки эскадра шла к материку, забирала на два румба в сторону Северного полюса. Хмурым холодным утром 24 февраля, когда солнце осветило горизонт, но не смогло пробиться сквозь мутную серую пелену, впередсмотрящий «Тринидада» заметил расплывшуюся в тумане землю. Эскадра легла на левый галс, пошла в бакштаг к берегу. Вахтенные матросы выбрали гордени, подтянули к реям прямые паруса. Отчаянные парни побежали по вантам крепить к реям мякоть полотнищ, чтобы не мешали работать кливерам и бизани. Каравеллы перестроились анфиладой, пошли за флагманом на неизвестный мыс, изгибавшийся ровной линией на запад-юго-запад, где он исчезал в дымке, не успев соединиться с противоположным берегом. Отсутствие видимого «противоположного берега» обещало пролив в Полуденное море.

Внешне спокойный, адмирал гулял с шурином по палубе, разминал больную ногу после утомительной напряженной ночи. Она заставила изрядно поволноваться кормчих, опасавшихся врезаться в подводные скалы. Магеллан кутался в меховой плащ, опирался на руку Барбосы, заметно прихрамывал, хотя старался держаться прямо и независимо. Дуарте избегал резких движений, способных принести мучения командиру, осторожно ступал мелкими шажками. Родственники задерживались у бортов, придирчиво следили за работой команды.

– Здесь должна быть река, – тихо повторял адмирал, возвращаясь к баку и внимательно разглядывая подступавший берег— Или она на севере? – Барбоса хмурил брови, оборачивался назад, будто искал пропавшую реку— Лижбоа взял из нее воду для возвращения на Кубу, – вспомнил Магеллан рассказы лиссабонских штурманов. – Гальего, – позвал он сына кормчего «Виктории», – зачерпни воду,