Обычай страны - Эдит Уортон

– Конечно, лучше бы иметь ложу на сезон, – продолжала она, и отец понял, что дал ей лазейку.

У дочери было два способа добиться от него желаемого вопреки его принципам: милая просьба и жесткая холодность, – и он не знал, чего боялся больше. В детстве родители восхищались ее напористостью и хвастали этим на весь Апекс; но она давно подчинила своей воле миссис Спрэгг и уже начинала подминать под себя отца.

– Видишь ли, Унди, – слабея, сказал он, – в этом месяце у меня с деньжатами туго.

В глазах ее появилось рассеянное выражение, как случалось всегда, стоило ему заговорить о финансах. Это – дело чисто мужское; зачем вообще мужчины ходят в «город», если не за тем, чтобы приносить женщинам добычу? Она резко встала. Родители продолжали сидеть. Обращаясь скорее к самой себе, нежели к ним, Ундина сказала:

– Пожалуй, пойду покатаюсь.

– О Ундина! – затрепетала миссис Спрэгг.

У нее всегда начиналось сердцебиение, когда Ундина ездила верхом, а после случая с Ааронсоном опасалась она не только лошадей.

– Почему бы вам с матерью не пройтись по магазинам? – предложил мистер Спрэгг, прекрасно сознавая ограниченность своих ресурсов.

Ундина не ответила; она пролетела по комнате и исчезла, опередив мать, всем своим юным видом выражая презрение и ярость. Миссис Спрэгг робко засеменила следом, а мистер Спрэгг вышел в мраморный вестибюль, чтобы купить сигару, прежде чем отправиться на метро к себе в контору.

Ундина поехала кататься верхом не потому, что ей так уж хотелось прогуляться, а потому, что хотела наказать мать. Она почти не сомневалась, что получит ложу в опере, но не понимала, с какой стати должна сражаться за свои права одна, и особенно сердилась на миссис Спрэгг за столь вялую поддержку. Если они с матерью в критический момент не будут действовать сообща, Ундине придется прилагать вдвое больше усилий.

Ундина ненавидела «устраивать сцены». По природе своей она была миролюбива и предпочла бы жить в неразрывной гармонии с родителями. Но что поделаешь, если они не всегда проявляют благоразумие. Сколько она себя помнила, из-за денег вечно поднималась суета; и все же они с мамой всегда получали, что хотели, причем семейное благосостояние, по-видимому, не слишком страдало. На основании этого она пришла к естественному заключению: средства у семьи имелись, а если мистер Спрэгг иногда упирался, то лишь из-за полного непонимания того, какие вещи являются жизненно необходимыми.

Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.

– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.

– Пока нет.

Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.

– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.

Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.

– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.

Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.

Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.

– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.

Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.

Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.

– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.

Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:

– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?

Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.

– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У меня нет знакомых – и никогда не будет, если папе не по средствам предоставить мне возможность встречаться с людьми!

Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.

День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.

Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.

Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.

В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.

Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.

Когда молодой