Янакуна - Хесус Лара

вдруг хлынет на до­лину из неизвестно откуда набежавших и вмиг затянув­ших все небо туч, обрушился дон Энкарно однажды утром на мирную хижину вдовы. Еще недавно такой бла­городный и щедрый, он метал громы и молнии, изрыгая проклятия на голову несчастной. Он помянул всех свя­тых. Сабаста в ту минуту готовила мукху под навесом; вокруг нее, как всегда по утрам, толпились дети; жен­щина так испугалась, что не могла шелохнуться, словно перед ней был не дон Энкарно, а сам злой дух, явив­шийся из преисподней; мукху выпала из ее рук, и Саба­ста в ужасе перекрестилась.

- Татай ячан!.. Ты думаешь, я век буду ждать, мо­шенница?.. — вопил он на кечуа, замахиваясь толстой пальмовой тростью. — Я пришел за деньгами, которые ты прожрала!..

Оторопевшая от страха женщина не пошевельнулась, будто и не слыхала его слов.

- Вонючая индианка! Воровка!.. Ты думаешь, я осел, который испражняется деньгами?..

Сабаста ничего не понимала. Что случилось? Что означала неожиданная ярость разбушевавшегося дона Энкарно? Прошла всего неделя с того дня, как он дал eй деньги. Ведь она действительно хотела заплатить весь долг через три месяца, как договорились. Может, дон Энкарно помешался?..

- Татай ячан!.. — он страшно выругался. — Где твой скот?.. Хесускристуй ячан!.. Ты его распродала? Ты что, смеешься надо мной?.. — Его пухлые щеки тряслись так, что, казалось, вот-вот оторвутся.

Сабаста наконец поняла в чем дело и, в отчаянии опустившись на колени, стала умолять дона Энкарно:

- Нет! Нет, господин мой! Я не воровка, я все от­дам тебе через три месяца, как обещала...

- А скот где? Мама Беллай ячан!.. Мне рассказали, что ты весь скот продала!..

- Это неправда, благодетель!.. Меня оговорили! Быков и осликов я отдала внаем, завтра их вернут... А Корова пасется вон там, у маисового поля, а овцы тут, можешь сам проверить, их еще не угнали на пастбище.

- Врешь! Все индианки лгуньи!.. Мама Кармен ячан!.. Ты меня не обманешь!..

- Я не обманываю тебя, господин мой. Быков взял тата Кристу в Пахпани. Осликов взял Тхохту Витачу на работу в имение...

- Мне клялись, что ты продала их!

- Нет, господин мой. Я продала только одного, мне не хватало денег для поминального обеда.

- Татай ячан!.. Чего же ты врешь, что не продавала!..— последовало грубое ругательство.

Сабаста задрожала, будто она и вправду продала весь скот, но продолжала оправдываться:

- Господин мой, только одного ослика...

- Сегодня одного, завтра другого... Так ничего не останется. Я не позволю шутить со мной! Татай ячан!..

Ярость дона Энкарно не утихала, наоборот, она все больше разгоралась, словно ее раздували униженные, мольбы вдовы. И, прежде чем она смогла найти слова, способные утихомирить дона Энкарно, с дубинками в руках появились полицейские.

- Татай ячан! Взять ее! — приказал ростовщик и, не оглядываясь, направился по дороге, ведущей к селению.

Сабаста безропотно поднялась, но дети с воплями уцепились за ее юбку и не отпускали матери. Один из полицейских дубинкой отогнал ребятишек.

И еще долго вслед Сабасте несся жалобный плач детей, в их горьких рыданиях она слышала глухой го­лос Ланчи, который уже был не в силах вернуть ее.

Коррехидор собирался уезжать в соседнее селение. День был праздничный, и коррехидору предстояли важные свидания, он наотрез отказался рассматривать жалобу дона Энкарно; двуколка ожидала его у дверей, и горячей конь нетерпеливо бил копытом. Но, уезжая, он пообещал вернуться пораньше, чтобы не откладывать дело на завтра. После отъезда коррехидора Сабасту отвели в подвал и заперли. В подвале уже было человек шесть индейцев, вероятнее всего, тоже посаженных за долги. Вдова беззвучно плакала, думая о детях, о том, что не успела приготовить им поесть и овцы остались некормленными в загоне... Потом ей показалось, что откуда-то издалека на нее смотрит Ланчи неподвижным и бесстрастным, как у святых на алтаре, взглядом. При жизни мужа Сабаста и близко не подходила к дому коррехидора, муж всегда умел договориться с кредито­рами. Как ей сейчас не хватало его голоса, его под­держки, его ласки!

Коррехидор вернулся, когда уже стемнело, он был сильно навеселе. Чуть не в сотый раз он принимался рассказывать каждому, кто попадался ему на глаза, пикантные подробности попойки с депутатом провинции, с префектом и другими высокопоставленными особами.

- Ну и хлещет его превосходительство, — востор­женно разглагольствовал коррехидор, — всем нам нос утер. Пьет, пьет — и хоть бы что... Будто льет в бочку без дна...

Только на следующий день около полудня Сабаста предстала перед властями. От голода лицо ее осунулось, и она заметно ослабела. Она чувствовала, что силы поки­нули ее. Ноги дрожали и подгибались, плечи опустились. Слез уже не было. Коррехидор и дон Энкарно подвели итог: долг, плюс положенные проценты, плюс проценты за неуплату в срок, плюс штрафы. Все это записано в документе, под которым вдова поставила отпечаток пальца.

- Что-то уж очень много, дон Энкарно, — удивился коррехидор. — Вряд ли у нее есть такие деньги.

Дон Энкарно закусил губу. Одутловатые щеки его задрожали.

- Татай ячан... А мне какое дело...— пробормо­тал он.

Коррехидор дал Сабасте три дня сроку, чтобы пол­ностью расплатиться с доном Энкарно, иначе он примет самые строгие меры. Сабаста молча вышла из комнаты, сутулясь, словно несла непосильную ношу. Приближаясь к хижине, она издалека услышала плач детей. Один из баранов проглотил ядовитое насекомое, и тата Микула прирезал его. Младший сынишка подвернул ногу. Анка23[23] утащил петуха. Сабаста слушала детей безучастно, она была как во сне. Села в уголке под навесом, там, где любил посидеть Ланчи, не торопясь пожевать после ужина листья коки, потолковать о планах на будущее, об урожае, о выручке и об убытках. И, когда поздно ве­чером Вайра пригнала овец, Сабаста все еще сидела под навесом. В доме почти не было еды. Нашлось только несколько картофелин и кусок баранины. Вайра с ребятишками принялись варить ужин.

Сабаста не могла заснуть всю ночь. Она опять и опять вспоминала то коррехидора, то дона Энкарно, то полицейских, то экипаж коррехидора, то подвал, то си­дящих в нем индейцев. Ее мысли настойчиво возвраща­лись к волам и корове, к двум оставшимся осликам и к овцам. Потом в непроницаемой тьме ночи появлялся Ланчи, с бесстрастным взглядом, с висящими вдоль тела руками, безмолвный, как изваяние святого... Долг, долг. Дон Энкарно. Коррехидор. Волы, коровы. Долг, долг... Что теперь со мной будет? Ланчи, Ланчи, ты один мне опора, Ланчи. Ты мое сердце, моя