Катарина - Кристина Вуд

такая сила, что не денешься никуда и не справишься с нею… И к тому же, все мы не без греха. Взять хотя бы меня, мне рожать со дня на день, а я даже замуж не вышла и жилья у нас своего нет… Да и живем мы в стране врага как на пороховой бочке. Никто не знает, что завтра будет и когда война эта проклятая кончится…

— Катруся! — как гром среди ясного неба ворвалась в спальню запыхавшаяся Лёлька. — Там це… мадама эта що с Сашкой приехала, уехала з генералом. Вроде як подзвонили ей и сказали, що з батьком ее щось. А сейчас вроде як Амалька з мужем своим ехать збираються. Из гостей тильки Мюллер остался. Видать ждет кого-то, на ночь схоже остается. Його я беру на себе. Раз он жениться надумав, значить треба тримати бика за роги… А Маргарет и Генри вже по спальнях розийшлися. Пора тебе, Катруся…

— Что значит пора? — Ася привстала с кровати, схватившись за выпирающий живот, и окинула нас двоих недоуменным взглядом.

— Я тоби тут еды прихопила з панського столу, пидкрипишся в дорози а то мало що, — сообщила Оля, протянув сверток с едой. — Ну, как говорится, с богом, Катруся…

Я приняла сверток и благодарно кивнула. Перед выходом Лёлька замешкалась, потопталась на месте, но все же коротко обняла меня на прощание. Ася тут же подскочила к двери, на ее лице застыли отголоски ужаса.

— Катя, ты куда собралась?!

— Кристоф все знает, Ася, — прямо сообщила я, решив больше не утаивать от подруги. — Он работает в Гестапо. В любой момент за мной могут приехать. И если это не случилось сегодня, значит случится завтра.

— Боже, Катенька… — ее губы задрожали, а карие глаза вмиг заблестели от слез.

— Не переживай, тебе сейчас нельзя, — попыталась ободрить я. Но у подруги это получалось гораздо лучше. — Я поеду в прачечную к Аньке. А дальше будь что будет…

— Но ведь если Кристоф собирается наказать тебя, значит будет вынужден привлечь к ответственности фрау Шульц и Мюллера?! — вдруг последовал неожиданный, но вполне рассудительный вопрос от Аси. — Неужто он так подло поступит с тещей и лучшим другом?..

Я покачала головой, надев теплое пальто.

— Я не знаю, Ася… Я уже ничего не знаю.

— Божечки… как же… как же ты пойдешь в таком состоянии? — обеспокоенно спросила она, бегая за мной по комнате словно голодная кошка. — Я же теперь ночами спать не буду!

— У меня нет выбора… Я верю, что родишь ты здорового малыша. Удачи тебе, Асенька. Свидимся еще, бог даст.

С этими словами я заключила ее в объятия, поцеловав в лоб на прощание, а после молча вышла из комнаты с небольшим кульком вещей. Проходя мимо гостиной, я вдруг уловила знакомую русскую речь и замерла как вкопанная, не решаясь пройти мимо дверей.

— Как ты узнала? — раздался скучающий голос Мюллера.

Я испуганно вжалась в стену, опасаясь сделать лишнее телодвижение. Ни разу еще он не говорил при мне на русском языке с кем-то посторонним в том доме.

— Ванька сказав, що вы тогда ему на русском ответили. Ну коли Катрусю на свадьбу забирали, — тут же последовал незамедлительный ответ от Лёльки. — Вот я и зважилася прийти до вас.

Алекс коротко усмехнулся и молчал с минуту.

Я осмелилась подглядеть за ними одним глазком, и ужаснулась. Оля стояла перед офицером в моем синем платье, на которое год назад она якобы нечаянно опрокинула ведро грязной воды. С тех пор я не видела его, а она похоже сумела каким-то образом отстирать черные пятна. Я с силой стиснула зубы, пытаясь перебороть ту злость, плавно нарастающую в висках.

Мюллер же сидел в кресле совершенно расслабленно, докуривая сигарету. Его взгляд безучастно скользил по рыжеватой девушке, пока она стояла перед ним в нескольких шагах совершенно уверенно и бессовестно.

— И зачем ты пришла ко мне?

В его голосе проскользнули забавные нотки, словно перед ним стояла девчушка лет пяти.

— Как зачем? Услыхала, що вы жениться надумали. А я ж люблю вас. Да… З самого першого дня, як тильки побачила так и полюбила, — без капли робости произнесла Лёля, и в воздухе раздался звук молнии на одежде. — Я хоть и необразованная дивчина, но мене з малих рокив учили, що мужика можна удержать тильки одним местом.

Неторопливыми движениями, лишенными неловкости, она сняла с себя верх платья, обнажив сначала грудь, массивные плечи и тонкие руки. А после и вовсе напрочь избавилась от одежды. Я уловила ее голые ягодицы, и с ужасом прижала руку к губам, опасаясь выдать громкое дыхание.

— Визьми мене до себе… хоть горничной, хоть коханкою. Я буду робити все, що тильки скажеш! Ничим не побрезгую! Лишь з тобою рядом бути…

Значит таким способом она решила брать быка за рога?!

Я тяжело дышала от ярости, закипающей в жилах. Она ждала этого момента все эти годы, верно? Вот для его она хотела меня спровадить?..

Желудок болезненно сжался, и я с трудом подавила рвотный позыв.

Мюллер увидел ее обнаженное тело и… рассмеялся. От его сухого смеха мороз прошелся по коже. Его безучастный взгляд прошелся по Лёльке, а на губах застыла все та же полу ухмылка.

— Ты всерьез полагаешь, что можешь вот так просто раздеться передо мной, и я сделаю все, что ты просишь? — раздался его хрипловатый голос, полный скептицизма.

Ольга удивленно усмехнулась.

— Чому у Катруси получилось, а у мене нет?! Чим я хуже?

Мюллер неспеша сделал очередную затяжку и расслабленно выдохнул облако ядовитого дыма. А затем опустил сигарету в пепельницу и неловко прокашлялся в кулак.

— Ты вообще знаешь, что такое гордость?

— Я знаю, що гордыня — это грех смертный, — ответила Лёлька. Ее голос дрожал, будто бы она вот-вот заплачет.

— Гордость — это чувство собственного достоинства, коим ты не обладаешь, — тихим низким голосом произнес офицер. — А гордыня — это высокомерие. Чуешь разницу?

Оля замешкалась и произнесла сквозь слезы:

— Поче… почему же не обладаю? Я еще как…

— Ты хочешь продать свое тело немецкому офицеру. И, стоит заметить, тебя никто к этому насильно не принуждал, — лицо мужчины вмиг обрело привычный серьезный и даже сердитый вид. — Думаешь, Катерина делала то же самое? Она слишком уважает себя и не опустится до подобной грязи.

— Это що получается… я ей и в подметки не гожусь?! — оскорбленно воскликнула девушка дрожащим от стыда голосом.

— Ты сама это сказала, я лишь подвел к верной мысли, — спокойным тоном произнес Мюллер, подав ей брошенное платье. — К счастью,